Читаем Секира Перуна полностью

Кто – уже и не разобрать. Все – на одно лицо, на один чужой, звериный голос. Хуже, чем звери. Звери убивают либо чтобы насытиться, либо защищаясь. Эти – ради самой крови.

То, что отца больше нет, Северин понял как-то сразу. Моментальная боль и – отчаянная, бездонная пустота. Люди отступили, оставив в центре поляны одинокое темное тело, в котором уже никак нельзя было признать высокого, веселого, пышущего здоровьем человека.

Дом уже догорал, чернея, словно скелетом, обнажившимися стропилами.

– Посмотрите! Вон их волчонок! Хватай его! Хватай!

Люди надвигались со всех сторон. Их было много. Северин не узнавал вроде бы знакомые лица. Они казались страшными масками, и на каждой из них он читал слово «смерть».

– Беги, сынок! Беги! – зазвенел в ушах истошный крик матери.

– Хватайте его! Не дайте уйти!

– Беги-и-и!

– Северин! – Глеб потряс друга за плечо.

Тот дернулся, отпрянул и затряс головой, словно пытаясь пробудиться от кошмара.

Вокруг было действительно жутко. Засохшая ель, поросшая ржаво-бурым лишайником, казалась забрызганной кровью. Где-то вдали заохоло-захохотало, закачались вершины высоких деревьев.

– Северин, очнись же!

Кто-то из студентов схватил тяжелую суковатую ветку и, орудуя ею, точно дубиной, бросился на Северина.

К счастью, тот уже вышел из своей странной прострации и ушел из-под удара, вывернулся из рук девушки, пытавшейся поймать его за воротник.

– Глеб! Это лесной хозяин! Его проделки! – крикнул он, уклонившись от рук Ани, пытавшейся дотянуться и расцарапать ему лицо.

Глеб тоже думал примерно так же. Повезло им, однако. И банник, и леший… только кикиморы для полноты счастья не хватает. А то и самой Бабы-яги, как бы сказала Динка, андеда эпического уровня.

Только Глеб это подумал, как увидел, что воздух дрогнул, и перед парнем, словно наслаиваясь друг на друга, замелькали картины: вот двое мужчин с топорами пытаются срубить дерево, но, обезумев, убивают друг друга, заливая эту самую поляну своей кровью; вот девушка в сарафане и с лукошком – она мечется между деревьями и в конце концов тонет в болоте; вот неопрятный мужик, по виду разбойник, пытается догнать убегающего от него человека, но сам оказывается в ловушке и погибает, наткнувшись на толстый сук; вот немецкий офицер в изрядно потрепанной и грязной форме времен Второй мировой войны что-то кричит, пуская в небо автоматные очереди, по всему видно, что он совершенно обезумел. И боль, и кровь, и смерть, и отчаяние… и нет этому конца – картинка за картинкой.

– Ненавижу! Я тебя ненавижу! – лицо Александры было искажено бешенством до такой степени, что Глеб едва узнавал ее.

– Саша! Успокойся! – пытался докричаться он.

Но она не реагировала. Глеб едва уклонился от тяжелой пощечины, перехватил тонкие руки девушки.

Та вырывалась, кусалась и царапалась.

Что же это такое?! Что за помрачение!

Глеб помнил, что предания гласят, будто выбраться из леса, когда водит кругами сам леший, можно только вывернув всю одежду наизнанку. И больше, как будто, нет против лешего средства. Разве что прибегнуть к помощи Ярилы-солнца или его отца Велеса.

Велес… Глеб оглянулся, ища глазами Арину. Вот бы пригодилась сейчас ее помощь… Но глаза девушки были затуманены так же, как у других. Что бы посоветовал сейчас друг – старый шаман?.. Камлать, что еще!..

– Велес! – закричал Глеб так громко, что содрогнулись даже вековые сосны. – Велес, взываю к тебе! Защити нас! Защити хранителя своей Книги!

Он и сам не понимал, откуда вдруг взялись эти слова.

– Велес, взываем к тебе, моля о помощи! – откликнулся Северин. – Мы пришли сюда с миром!

С этими словами он сбросил с плеча рюкзак и вытащил оттуда половинку круглого хлеба.

Уханье и хохот прекратились. В лесу стало очень тихо, даже обезумевшие студенты замерли и стояли теперь, словно приклеенные к месту.

– Не серчай на нас, отец. Прости, если обидели, – тихо, но отчетливо проговорил Северин и, опустившись на колени, положил у корней сосны свой дар.

Дерево заскрипело, словно пытаясь нагнуться, чтобы поднять приношение, да помешали старые больные суставы.

– Что вообще здесь происходит? – послышался удивленный бас Семена Николаевича. И глаза его стали обычными, наполненными теперь изумлением и легкой тревогой.

– Уже ничего, – поспешил ответить Глеб.