Читаем Секира Перуна полностью

– Это они во всем виноваты! Это оборотники! Я сам видел, как они, все трое, задрали мою корову!

Деревенские жители подступали к дому. У женщин в руках чадили факелы, у мужчин были вилы и топоры. Лица искажены и в отблесках огня кажутся совсем чужими, страшными.

Отец стоит на крыльце. Бледный, с плотно сжатыми губами. В руке зажато ружье, и Северин ясно видит, как побелели его намертво сжатые вокруг приклада пальцы.

– Люди! Опомнитесь! Что же вы такое говорите?! – бьет по ушам крик матери.

– Убить эту суку! Это она растерзала моего ребенка! Моего сыночку! Убить ее!

Северин со страхом смотрит в белые от злобы глаза этой еще не старой женщины. Он слышал, что ее сын, Борька, убежал в лес и пропал. К несчастью, деревенские сами пытались найти мальчика, отец Северина узнал об этом лишь на третий день после исчезновения ребенка. Именно он нашел его в овраге, увы, уже мертвым. Тело было истерзано дикими зверями, а лицо оказалось изгрызенным до такой степени, что и не узнать. У женщины горе, но зачем же оборачивать его против других, зачем искать виновного в своих несчастьях?!

– Смерть им! Смерть! – набирая силу, звучит со всех сторон.

– Ну-ка, угомонитесь! – орет отец, перекрывая рев толпы.

Он несколько раз палит в воздух, надеясь отрезвить начисто лишившихся рассудка людей, и в этот момент Северин вдруг необычайно ясно понимает: отец никогда не выстрелит в человека. И деревенские проснувшимся древним инстинктом тоже отчетливо понимают это. Из глоток вырывается, нет, даже не крик – вой!

– Жги их нору! Убивай этих оборотней!

Подожженный со всех концов дом ярко вспыхнул в наползающих сумерках.

– Люди-и-и! Где ваша человечность! – снова закричала мать.

Но людская волна уже накатывалась на них.

Отец изо всех сил толкнул жену и сына в сторону.

– Бегите! – закричал он страшным сорванным голосом.

И исчез в воющей толпе, бурлящей, как котел. Иногда мелькал приклад ружья, которым отец оборонялся, используя как дубинку. Отец никогда бы не выстрелил в разумное существо. Он, постоянно приносивший в дом то оставшихся без мамы зайчат, то раненых лисичек, то выпавших из гнезда едва оперившихся птенцов, – он как никто другой дорожил чужой жизнью и сейчас щедро расплачивался за это собственной кровью. Счет за добро предъявлен и оплачен.

Мама кричала что-то. Пыталась броситься в толпу, но ее отталкивали – ее черед еще не пришел.

– Избавимся от волка, потом разберемся с этой сукой! – крикнул кто-то.