По-видимому, им так и не удалось справиться с этой проблемой. Спустя шесть или восемь месяцев мы стали встречаться с другими столь же малоприятными снадобьями и больше не слышали о “петрозине-К ”. Однако их бывший агент — или некто, прикидывающийся их бывшим агентом, который приблизительно в то же время впал в немилость, вполне мог иметь с собой образец старого яда в количестве достаточном, скажем, для того, чтобы зеленоглазая девушка по его наущению влила его в мой стакан или в бутылку виски.

Я постарался не глядеть в сторону так называемой Нэнси Гленмор. В конце концов, ведь не в первый раз меня пытались убить. И даже не в первый раз пытались отправить в ад, избрав для этого химический маршрут. Просто я не ожидал, что очередная попытка будет сделана именно сегодня. Я предполагал, что, как Бьюкенен и прочие, я им нужен живым — по крайней мере, хотя бы временно. Пожалуй, более всего я был потрясен не столько самой этой попыткой, сколько тем фактом, что, считая себя большим умником, я чуть не стал соучастником собственного убийства. Что ж, следующий ход был самоочевиден.

Я чуть отвернулся от Нэнси, закинул голову и притворился, будто сделал изрядный глоток. Потом собрался поставить стакан на стол и выронил его — стакан упал на пол и разбился вдребезги. Я издал горлом задыхающийся всхлип, приподнялся и, выбрав на полу местечко, не засыпанное битым стеклом, грохнулся ничком на ковер. По-моему, представление удалось.

На миг в комнате воцарилась тишина. Потом я услышал торопливое шуршание бумаги. Это моя миленькая родственница-убийца отложила фамильный архив, чтобы предпринять решительные действия.

— Мистер Хелм! — позвала она неуверенно, а потом более решительно. — Мистер Хелм!!

Я услышал, как она поднялась с кресла, подошла и присела надо мной. Я почувствовал осторожное прикосновение ее руки.

— Мистер Хелм! Мэттью! — в ее голосе появились истерические нотки. — Черт побери, да он в обмороке! Господи, что же делать...

Она явно играла наверняка — возможно, у нее были свои основания опасаться невидимых микрофонов в этом номере. Она выпрямилась, даже не пощупав мой пульс и не проверив реакции зрачков, что было с ее стороны грубой накладкой, впрочем, вполне объяснимой: она, как я надеялся, просто не сомневалась, что ее смертельное снадобье сделало свое дело. И теперь, подумал я, если уж мне сегодня настолько везет, она должна снять телефонную трубку и доложить об успешновыполненном — задании. Даже если она будет говорить шифром, я смогу уловить хотя бы намек...

Я вдруг услышал короткое сдавленное рыдание — стон отчаяния и страха. Я открыл глаза. Нэнси Гленмор стояла у стола со своим стаканом в руке — он был наполовину пуст. Рот ее был полуоткрыт, и она, похоже, пыталась вздохнуть, одновременно силясь понять, что с ней такое происходит. Потом стакан выскользнул из ее ладони и упал на ковер — содержимое выплеснулось, но стакан не разбился. Она повалилась на пол.

Когда я дотронулся до нее, она была вполне мертва.

Глава 11

Присев на корточки возле неподвижного тела, я не мог отделаться от мысли, каким плохим кавалером сегодня оказался. Менее чем за шесть часов я по собственной оплошности упустил одну даму, безрезультатно измучил другую — и теперь вот безвозвратно потерял третью, дав ей испить яд прямо на моих глазах. Тот факт, что мои глаза в этот момент были закрыты, меня нимало не оправдывал.

По правде говоря, чтобы раздумывать о таких вещах, стоя над еще не остывшим трупом молоденькой девушки, надо обладать довольно-таки эгоцентрическим взглядом на мир. Этот день оказался неудачным — и последним — также и для Нэнси Гленмор. Лежащая на ковре девушка казалась какой-то маленькой и точно сломанной: с прядью темных волос, упавшей ей на лицо, в обвившейся вокруг бедер гленморской юбке — дурацкой осовремененной версии старого шотландского килта, из-за которого у меня к ней с первого же момента возникло предубеждение. И я подумал: хватило ли бы мне благоразумия поверить ей, если бы ей хватило благоразумия надеть настоящую старомодную шотландку.

Ибо сама ее смерть очевидно свидетельствовала, что весь ее рассказ от начала и до конца был правдой. Конечно, если бы она была той, за кого я ее принял — вражеским агентом, заманившим меня сюда, чтобы отравить, она бы не притронулась к спиртному. Была, правда, еще слабая вероятность того, что она вражеский агент, каким-то образом допустивший ошибку в своих расчетах или ставший жертвой двойной игры. Но эти доводы с очень большой натяжкой можно было счесть объяснением того, что она сделала, или того, что сделали с ней.