Читаем Считаные дни полностью

Дверь в ванную приоткрыта, но она все же стучит. Пушистое маленькое полотенце висит справа от раковины, другое — побольше — перекинуто через стенку душевой кабины, в ванной витает облако пара, он стоял здесь и принимал душ, он отправился на работу, надеясь, что, когда он вернется домой, она исчезнет?

Она долго сидит на унитазе. Пахнет чем-то кислым, перебродившим, потом она выдавливает зубную пасту из тюбика в стаканчике и принимается водить по зубам, такое впечатление, что они покрылись шерстью. Когда Ингеборга склоняется над раковиной и полощет рот под струей холодной воды, она замечает, как боль пульсирует в голове — ото лба к затылку и спускается дальше на шею. Ингеборга садится на корточки и копается в шкафчике под раковиной: запечатанные упаковки туалетного мыла и бритва, а вдалеке — щетка для волос, пачка парацетамола. Она берет две таблетки, ей приходится разломить их пополам, чтобы проглотить, и когда ощущает, как последняя сухая половинка таблетки медленно скользит вниз к желудку, она вспоминает про снотворное. Острое и стыдное воспоминание от вчерашнего вечера, в одно мгновение, когда он вышел в туалет, она выхватила из сумки коробочку с таблетками, сунула одну из них в рот и запила пивом, или что там она пила — водку? Ей все равно пришлось откинуть голову назад, чтобы проглотить таблетку, это она помнит, как сделала резкое и сильное движение головой, как от этого у нее еще больше поплыло перед глазами. Ингеборга подставляет лицо под струю холодной воды и в этот момент слышит какое-то движение у входной двери.

Он стоит спиной к ней с пакетами в руках, смотрит на пустую кровать, одна половина которой — с его стороны — аккуратно застелена, а вторая в полнейшем беспорядке, простыня скомкана, одеяло наполовину сброшено на пол.

— Привет, — выдавливает из себя Ингеборга.

Он оборачивается. Его волосы все еще влажные после душа, который он, должно быть, принял, пока она разлеживалась, пахнущая несвежим бельем, мучаясь от головной боли, в его кровати.

— Ингеборга, — говорит он. — Я уж испугался, что ты ушла.

Он улыбается. Его улыбка или, может быть, то, как он произносит ее имя, пронизывает Ингеборгу насквозь, появляется ощущение, которое она не помнит, когда испытывала в последний раз, и в тот же момент ей приходит в голову, что она забыла, как его зовут.

— Я кое-что купил на завтрак, — продолжает он и ставит пакеты на стол. — Ты ешь яйца?

Он запускает руку в пакет, и Ингеборга говорит:

— Нет, я веган, не ем ничего животного происхождения и ничего, что когда-то было живым.

Она увидела в одной телепрограмме прямо перед отъездом из Бергена, как напыщенная дама-веган высокомерно и тоном, не терпящим возражений, рассказывала, почему никто не должен есть мясо, яйца, рыбу, молоко, мед или другие продукты животного происхождения; Ингеборга тогда расхохоталась, а все остальные в общежитии посмотрели на нее с удивлением, может, они подумали, что она осуждает все это, или просто удивились, услышав ее смех, они, должно быть, вообще позабыли, как он звучит.

И вот теперь он стоит у кухонного стола с коробкой яиц в руках. Лицо его медленно вытягивается, и Ингеборга поднимает руку.

— Прости! — говорит она. — Я просто пошутила.

Дурацкая шутка, даже идиотская, но он смеется, отставляет яйца в сторону на столе.

— Вот ты, значит, какой, — произносит она, — из тех, что смеются над веганами.

— Нет, не над, а вместе с веганами, — парирует он.

Улыбается, встает на цыпочки и осторожно извлекает две миски с полки над раковиной.

— Принципиальная разница, — замечает она.

Он разбивает яйца о край миски, быстро, одной рукой, и еще одно воспоминание из вчерашнего дня всплывает в ее памяти — как они отпирали дверь и поднимались сюда, и она потеряла равновесие на лестнице и уже была готова упасть, но его рука подхватила ее, она оказалась такой теплой, такой живой, и Ингеборга должна была, само собой, как-то об этом сказать, что-то пошутить насчет того, что он доктор с теплыми руками. Стыд обжигает ее, а он подхватывает с кухонного стола солонку и, немного сутулясь, солит содержимое миски.

— Мне стоило лечь на диване, — говорит он, — но это было совершенно безнадежно, он слишком короткий. Но я пристроился на самом краешке, занял не слишком много места.

Он смотрит на кровать, и щеки его заливаются румянцем. Потом поворачивается к ящику и копается, отыскивая венчик. Она чувствует острое желание подойти к нему, положить руку на золотистую щеку, она думает, насколько это могло быть по-другому, если бы она все не перевернула вверх дном.

— Я совсем забыл спросить, как лучше приготовить яйца, — говорит он, — но теперь в любом случае будет омлет.

— Больше всего люблю омлет, — признается она.

— Правда? Я тоже.

Он принимается взбивать яйца, причем левой рукой, она обращает на это внимание, словно в том, что он левша, есть что-то решающее, что их объединяет.

— Телефон звонил, — говорит она, — когда ты выходил.

Она кивает на мобильный, лежащий рядом с ним на столе, он на него даже не взглянул, не то что она.