Капитан КГБ Павел Михайлович Русашвили в Тегеране ведал вопросами безопасности. Как истинный грузин, замечательно готовил для вождей шашлык. Он скончался, но успел записать на диктофон воспоминания: банкет, концерт проходили в посольстве Великобритании; посольство СССР — напротив, Сталин пришел пешком.

Козина привезли из магаданского лагеря в Тегеран под конвоем.

Он выходит на сцену перед высокопоставленнейшими особами, направляется к роялю и ставит на крышку резиновую серую кошку.

Пел: «Осень, прозрачное утро, небо, как будто в тумане…»

Здесь же пела знаменитая до войны, к этому времени эмигрировавшая Иза Кремер. Она успела перекинуться с Козиным: «…Другого такого случая у вас не будет. Подойдите к Черчиллю, хотя бы к сыну, попроситесь на Запад. У вас будет все — и свобода, и деньги, и весь мир — ваш».

Он отказался. О разговоре узнали. Козина сразу же после концерта снова под конвоем увозят обратно.

* * *

— Когда-то, перед войной, — снова вспоминает Вадим Алексеевич, — мы с Дунаевским были самые богатые люди.

В середине дня мы выходим в магазин, он берет масло, хлеб. «Рубль сорок с вас», — объявляет кассирша. Старик протягивает ей рубль и отдает кошелек: «Возьми сама, я плохо вижу». «Вот видите, — кассирша показывает монеты, — сорок копеек беру». «Ишь ты, взяла восемьдесят, а говорит — сорок», — лукаво ворчит старик, все вокруг смеются, кассирша улыбается, он, довольный, отходит. Потом ставит на прилавок бутылки из-под молока, продавщица дает ему рубли, мелочь. «Да отстань ты от меня со своей мелочью», — старый петербургский аристократ отворачивается и идет к выходу.

Оптимистическая трагедия

Всю жизнь был народным, но не стал даже заслуженным.

Хотя российское телевидение объявило о присвоении ему высокого звания. Министр культуры Сидоров сказал мне — присвоили. Народный! Я сам ему поздравительную телеграмму отправил.

Лгали Козину о присвоении звания местные чиновники, лгал министр культуры Сидоров. Лгали все. Знали, старик никуда не ткнется проверить. Последние годы он лишь изредка осторожно спускался вниз — постоит у подъезда, подышит воздухом и тяжело поднимается к себе, на четвертый этаж. Потом, года три, уже никуда не выходил, приблизится к открытой форточке, подышит — вся прогулка!

У него отказали ноги, он падал дома — зимой или по весне.

А ведь он поверил, что стал Народным. Поздравительную телеграмму министра Сидорова возложил на самое видное место.

Оптимистическая трагедия.

* * *

Рядовые поклонники старой эстрады и знаменитые деятели искусства хлопотали одновременно и за него, и за Изабеллу Юрьеву.

Изабелле Юрьевой в итоге звание Народной присвоили, а Вадиму Козину нет.

Наверное, еще не пришло время. Все же ей исполнилось 93 года, а ему еще только 90.

В России надо жить очень долго, чтобы быть оцененным при жизни.

* * *

— Я хочу, чтобы меня сожгли и развеяли над Магаданом, — попросил он.

В этот раз Вадим Алексеевич тоже упал. Приехал врач «скорой помощи». Он отказывался ехать в больницу, но маленького, сухонького старика спеленали как ребенка и увезли.

Пробыл в Магаданской областной больнице три недели. Был нервен, вспыльчив, впадал в прострацию. Когда ему стало лучше и он даже принимал журналистов и знакомых, главный врач больницы Петр Петрович Шукан сказал:

— Ему осталось два дня.

Так и случилось.

* * *

…И слава, и официальное признание еще вернутся к Вадиму Алексеевичу Козину, когда осядет пыль на подмостках нынешней эстрады — крикливо-безголосой, тусовочной, полууголовной, где убивают только за порядок выхода на сцену.

Последний вечер

После недельной подготовки и волнений старик готов наконец напеть мне на прощание небольшую пленку. Он завязывает галстук…

Но забарахлил, загудел, засвистел вдруг старый магнитофон. Вадим Алексеевич разнервничался, дозвонился одному из своих знакомых, тот приехал, оба долго возились. И уже в первом часу ночи он снова сел за пианино. Серебро снова явилось к нему — чистое и сильное.

Мы успеваем еще раз послушать старые записи. Сквозь шуршание издалека звучит дивной красоты голос.

Старик сидел, опустив голову. Мы терзали себя старыми романсами, слабея от потусторонней шершавой музыки. Мы слушали, и я знал, что моя самодельная маета — ничто рядом с его мукой.

Устроившись рядом, на пианино, Бульдозер осторожно трогал лапой плечо старика, чтобы он очнулся, не грустил.

Прообраз Бульдозера — маленький талисман, высохший, потрескавшийся, смотрит из дальнего, пыльного угла комнаты.

Если бы эти впалые строки могли передать обаяние старых мелодий! Сквозь переливы редкостного голоса пробиваются все ближе шорох, потрескивание.

…Это нищая моя кормилица доклевывает последний бумажный корм.

2005 г.

Унизить и убить

«Не угодничай, не подлаживайся и никого не бойся. Не давай себя в обиду. Пусть лучше тебя убьют, чем унизят».

Владимир Богомолов, из автобиографии