Читаем Савва Морозов полностью

По свидетельству Витте, Ли Хун-Чан «…пробыл на выставке несколько дней, так сказать, у меня в гостях; я говорю у меня, т. е. в гостях у министра финансов. Ли-Хун-Чан очень всему удивлялся, в особенности он удивлялся всему тому, что касалось отдела машин и техники. Затем он уехал из России в Европу и посетил некоторые европейские страны. Он служил предметом большого удивления иностранцев, которые будучи совсем чужды азиатской, и в особенности китайской культуре, находили Ли-Хун-Чана и его свиту людьми полудикими… В исполнение договора, заключенного с Ли-Хун-Чаном, была составлена конвенция моим товарищем Романовым и китайским послом в Петербурге и Берлине; конвенция эта была затем ратифицирована… В Европе в то время говорили, будто бы Ли-Хун-Чан получил от русского правительства взятку; это неверно».

Иначе говоря, представительскую функцию выставка выполнила в полной мере.

До сих пор говорилось о больших или меньших успехах Морозова как главы ярмарочного купечества. Но тот момент, когда он находился на пике своей славы, июль 1896-го, стал для него предвестником страшного провала. Вызвавшая его причина была, в сущности, пустяковой и могла бы остаться не более чем неприятным инцидентом. Но, будучи преломленной в призме взаимных обид, обернулась для Саввы Тимофеевича нешуточными последствиями. Прежде всего, она привела к его ссоре с могущественным союзником — министром финансов С. Ю. Витте. А. В. Амфитеатров, будучи в эмиграции, вспоминал обстоятельства произошедшего скандала. По его собственному выражению, он разгорелся из-за «бабьих хвостов».

В честь приезда императорской четы в Нижний Новгород российское именитое купечество дало пышный бал. Естественно, что от лица купечества государя встречал Савва Тимофеевич Морозов. Подобные мероприятия давали повод для соперничества среди дам — в изысканности бальных туалетов, в замысловатости причесок и богатстве украшений. Зинаида Григорьевна Морозова хорошо понимала, что на балу она будет играть роль жены «купеческого воеводы» — поэтому сделала всё возможное, чтобы не ударить в грязь лицом. И, благодаря взыгравшему тщеславию, несколько переборщила.

По словам Амфитеатрова, «жена Саввы Морозова, Зинаида Григорьевна… разоделась в какое-то сверхъестественно великолепное платье с трэном (то есть шлейфом. — А. Ф.) на сколько-то вершков длиннейшим, чем у царицы Александры Федоровны, и украсила купеческое чело свое брильянтовою диадемою, весьма похожею на ту, которую носила императрица».[290] Церемониймейстер императорского двора усмотрел в этом явное нарушение этикета: «Трэном и диадемой Зинаиды Морозовой чуть ли не нарушены прерогативы императорской власти и не поколеблены основы государства!» Императрица Александра Федоровна, когда ей объяснили в чем дело, серьезно обиделась…

А сам Савва Тимофеевич умудрился на этом балу задеть самолюбие Витте. Он успел трижды вмешаться в разговор сановника с государем. С одной стороны, это было нарушение этикета. С другой же — «Витте вообще терпеть не мог, чтобы в его присутствии кто-нибудь привлекал к себе особое внимание царя. Обозленный по совокупности, он прочитал Савве резкую нотацию. Савва, гордый и смелый, не из таких людей был, чтобы покорно выслушивать министерские нотации, и отвечал Витте язвительно, с убийственною русскою, якобы простецкою, иронией, которою он владел мастерски, скажу даже, как никто. Витте обозлен был тем больше, что, как умный человек, не мог не понимать невольной глупости своего положения в этом конфликте, возникшем, как там ни верти, а все-таки лишь из-за «бабьих хвостов».

Если верить свидетельству внука С. Т. Морозова, который узнал о ссоре двух могущественных людей от своей бабушки, настоящие последствия скандала оказались заметны далеко не сразу. На следующее утро между супругами состоялся довольно безобидный диалог. Зинаида Григорьевна, листая свежие газеты, говорила, что надо бы послать их родственникам — чтобы те знали, как мануфактур-советник С. Т. Морозов лично встречал государя. Муж с усмешкой ответил, что он и так чувствовал себя актером — для полноты картины не хватало только домотканого армяка и густой бороды. «Тихо, без объяснений провели супруги поздний вечер».[291]