Читаем Самые трудные дни полностью

Комбриг остановил свой бронетранспортер вблизи разнесенного в прах блиндажа и стал всматриваться в поле боя. Не отрываясь от наблюдения, он бросил адъютанту:

— Пятому перенести огонь PC в квадрат десять, отметка сто пять. Там концентрируются гитлеровцы.

— Слушаюсь!

— Уточни координаты Филатова. Почему он задерживается с выходом в указанное место. Ах, черт подери, как он сейчас нужен!

Тревога за Филатова передалась и мне. Что же с Виктором? Такой не мог опаздывать. Неужели какое несчастье?

Вблизи разорвался снаряд, затем ближе — второй. Машину Аксенчикова обдало землей и снегом. Было ясно, нас засекли пеленгаторы. Быстро спустились в укрытие.

— Девятый молчит… — доложил тревожно радист.

У Аксенчикова, словно от боли, скривилось лицо. Он посмотрел на меня, и в его суровых глазах я прочитал приказ действовать.

— Лети к Филатову. Он уже должен быть где-то здесь, — ткнул он пальцем в карту. — Как он подвел нас, мерзавец! Чего ждешь? Марш! «Олень» должен действовать! — притопнул он ногой.

Через четверть часа я уже стал свидетелем непоправимого несчастья с Филатовым. Его танк стоял на пригорке без башни, которая валялась перевернутой метрах в пяти. Угольно-черные трупы танкистов уже перенесли в распадок овражка. Здесь же с закрытыми глазами, завернутый в плащ-палатку, лежал и сам Филатов. Я подошел к нему.

Филатов с трудом открыл глаза.

— Иван?.. — посмотрел он печально на меня. — Я сам виноват: не сдержался, выскочил вперед. Похорони около Волги…

— Что ты, Виктор! Умереть тебе не дадим, — проговорил я, почувствовав будто кто-то мне сжимает горло.

— После войны зайди ко мне и помяни по-танкистски, — слова его были все тише. — Маме письмо… Анне Федоровне скажи все, как тебе гово… говорил, — стал он заикаться. — Веди рроту! Скооррее веди, Иван!..

Он умирал в полном сознании.

Я занял место в командирском танке, где механиком-водителем был Ломакин, и через некоторое время вывел роту на правый фланг механизированного полка.

Даже сейчас, спустя тридцать с лишним лет, я не могу без волнения вспоминать умирающего Филатова. Самое тяжкое для солдата — потерять друга в бою, именно в бою, когда его теплое слово нужнее всего на свете.

— Девятый! Девятый! — прохрипело в моем шлемофоне.

Я отозвался. Комбриг предупреждал, что в моем направлении выходит вперед «Носорог» (отдельный танковый полк) и что я должен к семнадцати часам с ходу ворваться в село Гавриловну, очистить его от противника и ждать там дальнейших распоряжений.

Я знал, что по плану наступления ударные части бригады должны были обойти Гавриловку и продвигаться в сторону села Варваровка. Откровенно говоря, мне было не очень приятно застревать в Гавриловке в то время, когда основной бой уйдет в сторону. Но мои размышления прервались сообщением командира правого крыла роты:

— Девятый, я «Заря»! Справа вижу много танков.

— Снарядов не жалеть! Иду на помощь.

Не успел я отдать приказ остальным танкам роты поспешить на поддержку «Зари», как из мглы вынырнули два немецких Т-3. Видимо, от неожиданности такой близкой встречи они остановились. Нас разделяло всего метров сто. Первый же наш снаряд угодил в один из танков. Экипаж второго, словно опомнившись, стреляя, ринулся нам навстречу. Два наших снаряда попали в башню танка, но он продолжал нестись на нас с большой скоростью.

— Андрей, круто влево, подставь корму немцу, — приказал я Ломакину.

Перед самым носом немецкого танка наша машина сделала крутой разворот. Т-3, не ожидая такого подвоха, дернулся в сторону и прогромыхал метрах в шести от борта нашего танка. Было бы непростительно упустить удобный момент, и наш снаряд, угодив в бок танку, сделал свое дело: фашистская машина завертелась на месте и застыла, склонившись, на откосе овражка.

Вокруг снаряды взметали снег. Из тумана выползло еще несколько танков. Их встретили снарядами подоспевшие тридцатьчетверки роты. Я понимал, что нам не устоять перед большим количеством танков противника, и доложил об этом комбригу.

— Отведи «Оленя» назад на полкилометра. Твой огород начнет пахать «Носорог».

Я подумал, что для фашистов на нашем участке комбриг готовил ловушку: используя туман, Аксенчиков пытался заманить отходом роты гитлеровскую часть в глубь полосы нашего наступления, а потом разгромить ее. Так потом и получилось. Отстреливаясь, рота пятилась назад. Повредило командирский танк. Наши танки были уже на линии моей беспомощной машины, которую я уже решил покинуть. И вдруг в перископе я увидел мчавшиеся на полном ходу в атаку тридцатьчетверки. Это начал «пахать» «Носорог». Танков было так много, что от восторга у меня перехватило дыхание. Удар был дерзкий, напористый. Сплошная стрельба пушек, казалось, вздыбила все снежное поле. Немцы повернули обратно, но, судя по обстановке боя, поздно: со стороны Гавриловки в левый фланг отступающих врезался наш танковый клин. Множество разноцветных ракет пронизывало редеющий туман. Грохот боя быстро нарастал, смещался влево, в центр коридора прорыва. Тут неожиданно из ложбины показался какой-то шальной Т-3.

— Болванкой по фашисту! — скомандовал я через ларингофон.