Читаем Самые трудные дни полностью

— Не понимаю! Ты же мне писал об Анне Федоровне. Между прочим, я с ней ехал ночью в машине, но не мог ее разглядеть.

— Да, брат, писал… Она хирург в госпитале, прекрасная женщина. Чувствую, любит меня искренне. Но беда в том, что я ей этим же ответить не могу. Понимаешь, она для меня то же, что свет для слепого. Ты, вероятно, подумаешь: вот, мол, чудак, даже в войну идеализирует любовные чувства… Нет, Иван, легче перетерпеть боль ран, чем обманывать такую женщину!

Я молчал. Да, я знал и не знал своего друга.

— Любишь другую?

— Ладно. Хватит щипать собственные души, — заключил он, посмотрев на свои светящиеся часы. — Надо поспать еще хоть часика два на этой земле. Будь здоров, дружище! Встретимся, наверное, после сталинградской драки. Заберемся в теплую хатенку, тяпнем по чарочке и поговорим еще…

Как только на землю пала ночная мгла, в займище взревели моторы, зазвякали гусеницы. Колючий порывистый ветер гнал снег вдоль реки. Я знал, что инженерные части уже подготовили переправу для пехоты и легкой подвижной техники по дороге, проложенной по льду, которую назвали ледяным мостом. Этот «мост» представлял собой навал хвороста на льду. Мощными судовыми насосами эта хворостная лента обливалась водой, а крепкий 25—30-градусный мороз услужливо цементировал ее.

Перевозкой танков и бронетранспортеров занимались военные речники. Я регулировал очередность погрузки на баржи. Хорошо помню ту ночь и восхищаюсь решительностью и отвагой речников. В темноту и сатанинский холод они ломали почти метровый лед, и по водному «коридору» двигались баржи с танками. Льдины сжимали баркасы с танками. Тогда армейцы цепляли канатом баркас и дежуривший на льду тягач помогал судну двигаться дальше.

Нам отводилось сжатое время занимать переправу. К часу ночи, оставив тылы там, где они располагались, боевые части и подразделения уже двигались к месту сосредоточения, к подножию Ергенинского хребта, вблизи поселка Сарепта. К утру в садах, оврагах и в заранее выкопанных капонирах стих рев моторов. Как позже стало известно, гитлеровцы в эту ночь проглядели сосредоточение наших ударных сил у себя под носом.

Мой броневик подкатил к хатенке с сорванной крышей и прижался к ее стенке. Водитель набросал на машину снег. Так требовал помощник Воронина, занимающийся в дополнение к своим обязанностям и размещением штабных машин.

Я не спал вторую ночь и не помню, как, склонившись на сиденье, уснул. Проснулся оттого, что меня крепко тормошили за плечи.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан, вас срочно вызывают в штаб.

Я еле вылез из машины. Озябшие ноги слушались плохо. В спину словно вбили кол. Как хотелось полежать хотя бы немного в тепле, но до того ли было тогда…

Две закрытые штабные машины расположились в саду косогористого двора. В одной из машин я застал Воронина за кипой новых полевых карт. Местность этих карт сама по себе уже говорила, где нам предстоит наступать. В машине было тепло. По ту сторону печурки молодой штабист прилежно строчил на пишущей машинке. На бортовой полке спал радист.

— Я не мог утерпеть, чтобы не сказать тебе скорее очень важную новость, — сказал Воронин, загадочно ухмыляясь. — Угадай, какую? Нет, лучше скажу. Сегодня в восемь часов пятьдесят минут начали наступление Юго-Западный и Донской фронты общим направлением с северо-запада на Калач. Представляешь, сразу два фронта ударили по сталинградской группировке Паулюса! Не веришь? Вон посмотри радиограмму.

…Аксенчиков застал нас за завтраком. Он был в хорошем настроении, но, как обычно, задумчив. Не сказав ни слова о результатах поездки к генералу Танасчишину, он не отказался разделить с нами завтрак: комбриг не мог терпеть, когда за едой начинали обсуждать служебные дела. И нам с Ворониным, естественно, хотелось скорее покончить с консервами и чаем. Так хотелось подробнее услышать о наступлении за Доном!

Позавтракав и поняв, что мне сейчас здесь делать нечего, я вышел. Моему примеру последовал и Смолеев.

— Ты сейчас куда? — спросил он.

— В танковый полк, к Тулову. Я у них еще не был.

— Значит, утром начнем!..

— Да, пора, Ефим Иванович. Юго-Западный и Донской уже пошли.

…В эту ночь вряд ли кто из бригады сомкнул глаза. Командиры уточняли по картам направление удара своих частей, взаимодействие с соседями, изучали менее опасные коридоры минных полей. Мы знали, что в этом районе передний край гитлеровцев имел целую систему глубоких траншей, много дотов и сильные противотанковые средства. Даже представить трудно, как в ту ночь в снегу минеры обеспечивали нам проходы через полосу переднего края. Помнится такой случай: в полночь привезли с передовой молодого минера с покалеченными пальцами одной руки. Он жаловался на то, что ему не удалось посмотреть на плоды своих трудов при наступлении.

К четырем часам ночи нам передали, что на немецких позициях началось какое-то подозрительное оживление. Участилась пальба из пушек в направлении нашего сосредоточения, но снаряды летели через бугор, не причиняя нам вреда. С нашей стороны не откликнулось ни одно орудие. Гитлеровцы успокоились, стихли.