Читаем Самоубийство полностью

сопровождается сильным развитием науки и рефлексии. В самом деле, очевидно, в обществе, где сознание

обычно вынуждено расширять свое поле действия, оно также очень часто расположено выходить за те

нормальные границы, преступить которые оно не может, не уничтожая себя самого. Мысль, которая

сомневается во всем и в то же самое время недостаточно сильна для того, чтобы нести всю тяжесть своего

неведения, рискует начать сомневаться сама в себе и утонуть в сомнении. Если ей не удается открыть смысл

всех тех вещей, которые ее интересуют,— а было бы чудом, если бы она нашла возможность так быстро

разгадать столько тайн — она лишает их всякой реальности, и уже один тот факт, что она ставит себе

определенную проблему, свидетельствует о том, что она склоняется к отрицательному выводу. Но вместе с

тем она лишает самое себя всякого положительного содержания и, не находя перед собой ничего такого, что

бы ей сопротивлялось, не находит другого исхода, как потеряться в пустоте своих собственныхгрез.

Но эта возвышенная форма эгоистического самоубийства не является единственной для него; оно может

иметь и другую, более вульгарную. Субъект часто, вместо того чтобы грустно размышлять о своей судьбе, относится к ней весело и легкомысленно. Он сознает свой эгоизм и логически вытекающие из него

последствия, но он заранее принимает их и продолжает жить, как дитя или животное, с той только разницей, что он отдает себе отчет в том, что он делает. Он задается одной задачей — удовлетворять свои личные

потребности, даже упрощая их для того, чтобы наверное быть в состоянии удовлетворить их. Зная, что ни на

что другое он не может надеяться, он ничего другого и не требует, всегда готовый, в случае если он не будет в

состояний достигнуть этой единственной цели, разделаться со своим бессмысленным существованием. К

этому типу принадлежит самоубийство, практиковавшееся у эпикурейцев. Эпикур не предписывал своим

ученикам стремиться к смерти, он советовал им, наоборот, жить до тех пор, пока жизнь представляет для них

какой-нибудь интерес. Но так как он чувствовал, что если у Человека нет никакой другой цели, то каждую

минуту qn может потерять и ту, которая у него есть, и что чувственное удовольствие слишком тонкая нить, чтобы прочно привязать человека к жизни, то он убеждал их бьтть всегда готовыми расстаться с нею по

первому зову обстоятельств. Таким образом, здесь мы видим, что философская мечтательная меланхолия

уступает место скептическому и рассудочному хладнокровию, особенно сильно проявляющемуся в час

последней развязки. Здесь человек наносит себе удар без ненависти, без гнева, но и без того болезненного

удовлетворения, с которым интеллектуалист смакует свое самоубийство; первый еще бесстрастнее второго; его не поражает тот исход, к которому он пришел. Это событие в более или менее близком будущем он

хорошо предвидел; поэтому он не затрудняет себя долгими приготовлениями, а только, следуя желаниям

своего внутреннего «я», старается уменьшить свои страдания. Таким обыкновенно бывает самоубийство

хорошо поживших людей, которые с наступлением неизбежного момента, когда становится невозможно

продолжать свое легкое существование, убивают себя с ироническим равнодушием, спокойствием' и своеоб-

разной простотой.

Когда мы устанавливали альтруистический тип самоубийств, мы иллюстрировали его достаточным ко-

личеством примеров, и нам не представляется необходимым дальнейшее описание характеризующих его

психологических форм. Они диаметрально противоположны тем, которые обнаруживаются в Эгоистическом

самоубийстве, подобно тому как и сам, альтруизм является прямой антитезой эгоизму. Убивающий себя

эгоист отличается полным упадком (сил, выражающимся или в томительной меланхолии, или в эпикурейском

безразличии. Альтруистическое самоубийство, наоборот, имея своим происхождением страстное чувство, происходит не без некоторого проявления энергии. В случаях обязательного самоубийства эта энергия

вкладывается в распоряжение разума или воли; субъект убивает себя, потому что так велит ему его сознание, он действует, подчиняясь известному повелению; поэтому его поступок характеризуется по преимуществу той

ясной твердостью/ которую рождает чувство исполняемого долга; смерть Катона является историческим

образчиком этого типа. В других случаях, когда альтруизм принимает особенно острые формы, этот его акт

носит более страстный и менее рассудочный характер. Тогда — перед нами порыв веры и энтузиазма,

www.koob.ru

бросающий человека в объятия смерти. Сам по себе этот энтузиазм рывает радостного или мрачного

характера, согласно тому, является ли смерть способом соединиться с горячо любимым божеством или носит

характер искупительной жертвы, предназначенной для умилостивления жестокой и враждебной силы.

Религиозный экстаз фанатика, считающего блаженством быть раздавленным колесницею своего идола, не то

же самое, что «acedia» монаха или угрызения совести преступника, который кончает с собой для того, чтобы

искупить свою вину.