Читаем Самоубийство полностью

прекрасно сознаем, что такая дедукция, которая не может быть проверена опытом, всегда подозрительна, но

даже при наличии этих оговорок нельзя сомневаться в полезности нашего изыскания. Даже в том случае, если

бы оно не дало ничего, кроме иллюстраций вышеприведенных выводов, оно все же представляло бы

некоторый плюс, сообщая этим выводам более конкретную форму, связывая их более тесным образом с

данными наблюдения и деталями повседневного опыта. Но этого мало — оно даст нам возможность ввести

некоторые разграничения в массу таких фактов, которые обыкновенно смешиваются между собой, как будто

бы вся разница между ними исчерпывалась одними только оттенками; тогда как в действительности между

ними существует иногда диаметральное различие. Это имеет место по отношению к самоубийству и

умственному расстройству. Последнее в глазах профанов представляет собой некоторое определенное

состояние, способное только в зависимости от обстоятельств изменяться внешним образом. Для психиатра это

слово обозначает, наоборот, целый ряд различных типов болезни. Точно так же в обыденной жизни

самоубийцу представляют себе обыкновенно меланхоликом, тяготящимся жизнью. В действительности те

акты, посредством которых люди расстаются с жизнью, группируются в различные виды, имеющие самое

различное моральное и социальное значение.

I

Первый вид самоубийства, без сомнения известный уже в античном мире, но в особенности

распространенный в настоящее время, представляет в его идеальном типе Рафаэль Ламартина. Характерной

его чертою является состояние томительной меланхолии, парализующей всякую деятельность человека.

Всевозможные дела, общественная служба, полезный труд, даже домашние обязанности внушают ему только

чувство безразличия и отчуждения. Ему невыносимо соприкосновение с внешним миром, и, наоборот, мысль

и внутренний мир выигрывают настолько же, насколько теряет внешняя дееспособность. Закрывая глаза на

все окружающее, человек главным образом обращает внимание на состояние своего сознания; он избирает его

единственным предметом своего анализа и наблюдений. Но в силу этой исключительной концентрации он

www.koob.ru

только углубляет ту пропасть, которая отделяет его от окружающего его мира; с того момента, как индивид

начинает заниматься только самим собой, он уже не может думать о том, что не касается только его. и, углубляя это состояние, увеличивает свое одиночество. Занимаясь только самим собой, нельзя найти повода

заинтересоваться чем-нибудь другим. Всякая деятельность в известном смысле альтруистична, так как она

центробежна и как бы раздвигает рамки живого существа за его собственные пределы. Размышление же, наоборот, содержит в себе нечто личное и эгоистическое; так, оно возможно только при условии, если субъект

освобождается из-под влияния объекта, отдаляется от него и обращает мысли внутрь самого себя; и чем

совершеннее и полнее будет это сосредоточение в себе, тем интенсивнее будет размышление. Действие

возможно только при наличии соприкосновения с объектом; наоборот, для того чтобы думать об объекте, надо

уйти от него, надо созерцать его извне; в еще большей степени такое отчуждение необходимо для того, чтобы

думать о самом себе. Тот человек, вся деятельность которого направлена на внутреннюю мысль, становится

нечувствительным ко всему, что его окружает. Если он любит, то не для того, чтобы отдать себя другому

существу и соединиться с ним в плодотворном союзе; нет, он любит для того, чтобы иметь возможность

размышлять о своей любви. Страсти его только кажущиеся, потому что они бесплодны; они рассеиваются в

пустой игре образов, не производя ничего существующего вне их самих.

Но с другой стороны, всякая внутренняя жизнь получает свое первоначальное содержание из внешнего

мира. Мы можем мыслить лишь объекты и тот способ, каким мы их мыслим. Мы не можем размышлять о

нашем сознании, беря его в состоянии полной неопределенности: в таком виде оно непредставимо.

Определиться же оно может только с помощью чего-нибудь другого, находящегося вне его самого. Поэтому, если оно, индивидуализируясь, переходит за границу известной черты, если оно слишком радикально

порывает со всем остальным миром, миром людей и вещей — оно уже лишает себя возможности черпать из

тех источников, которыми оно нормально должно питаться, и не имеет ничего, к чему оно могло бы быть

приложено. Создавая вокруг себя пустоту, оно создает ее и внутри себя, и предметом его размышления

становится лишь его собственная духовная нищета. Тогда человек может думать только о той пустоте, которая

образовалась в его душе, и о той тоске, которая является ее следствием. Оно и ограничивается этим

самосозерцанием, отдаваясь ему с какой-то болезненной радостью, хорошо известной Ламартину, который

прекрасно описал это чувство, вложив рассказ о нем в уста своего героя: «Все окружающее меня было