Читаем Сами с усами полностью

— Так вот, — продолжил Михаил Александрович, — если коснуться глубже, суть не в самих вазах. Почему не взять в дом красивую вещь? Вещь, которая нравиться, которая украсит квартиру? На здоровье! Но ведь дело-то в том, что эти проклятые вазы превратились у нас в маленьких божков, которым стали поклоняться.

На них чуть ли не молятся!.. Ты, Людмила, на жизнь-то стала смотреть через эти вазы. И вы, дети… Спокойно, девчата, спокойно!.. Вы в этом меньше всего виноваты, да меньше всего.

— А кто же виноват, позволь узнать? — с тайным смыслом интересуется Людмила Семеновна. — Кто, скажи мне? Уж не я ли сделала их такими плохими?

— Об этом я еще скажу. А пока — о своих сомнениях. Вот я учитель. Много лет меня учили, чтобы я, в свою очередь, мог учить. Долгое время мне казалось, что я умею делать это хорошо. В этом убеждали меня и товарищи по работе. У меня есть знания, опыт, наконец, честность в отношении к своей работе. И что же?..

Оказывается, при всем этом — знаниях, опыте, честности — я вынужден поднять руки перед мещанством, оно наступает, не дает мне жить нормально. Да только ли мне?.. А я не знаю, как взять его за горло и придушить, уничтожить. Раз не знаю сам, значит, не могу научить других людей драться с мещанством, даже вас, детей, самых дорогих и близких мне людей.

У меня не хватило сил, чтобы положительным образом повлиять на свою жену, которая теперь уже не способна слушать другую музыку, кроме звона хрусталя. У меня уже нет никаких сил, она не хочет понять меня, и все тут. Она тащит и тащит в дом эти проклятые вазы. Это стало болезнью, которой заразились и вы, дочки. Евгении, видишь ли, уже не понравилось, что родители подарили ей часы за сорок пять рублей, ей нужны золотые.

Вы, дети, меня называете жадиной. А во мне не жадность, а война до сих пор сидит, как вспомню голод, верите, душа от боли и страха заходится. Все думаю: не дай-то бог, чтобы все повторилось опять — и смерть, и голод. Ни корки, ни сухарика в доме порой не было. А как отец ушел на фронт, совсем голодно стало. Ели, что придется: мерзлую картошку, репу, жмых, даже столярный клей ели, варили и ели. Бр-р-р!..

Михаил Александрович шагнул к серванту, отодвинул стекло, достал два фужера и небрежно стукнул друг об друга. Жена в ужасе взмахнула руками, хотела вскочить со стула, но Липа не пустила, приговаривая:

— Да куда ты, куда?.. Сиди, не выступай.

Михаил Александрович вновь пристукнул фужерами, уже посильнее, и заговорил все так же назидательно, как привык говорить в школе перед своими учениками:

— Слышите, как нежно поют эти братишки?.. Приятно?.. Конечно, приятно. Но если вдруг разом, в один миг грохнет весь хрусталь, который находится в нашем доме? Что произойдет? — спросил он, небрежно поставил фужеры на место и возвратился к своему стулу.

— Что произойдет, скажите мне?.. Лопнут наши барабанные перепонки, взорвутся электрические лампочки, вылетят стекла из окон, люди перепугаются. В душе у меня оборвалась какая-то струна. Ставить новую слишком поздно, связать трудно, очень трудно, пожалуй, даже невозможно…

Из коридора в открытую дверь комнаты врывается требовательная трель звонка. Жена и дети с надеждой переглянулись: что за гость? Может, разрядит обстановку?

Липа, на правах младшей, сорвалась со стула, выбежала из комнаты и тут же вернулась.

— Это Сергей, папа, — виновато сказала она и добавила: — Он к тебе, папа.

— Только его и не хватало, — рассердился учитель. — Но раз пришел, пусть входит, приглашай. Не выгонять же дорогого соседушку.

— Папа здесь! — крикнула в коридор Липа. — Входи, Сергей, не стесняйся.

— А чего мне стесняться? Я уже тут как тут, — говорит Сергей и, рядясь под пана Спортсмена из кабачка «13 стульев», паясничает: — Добренький всем вечерочек!

— Добрый вечер, — с явным неудовольствием произнес Михаил Александрович.

— Добрый вечер! — улыбчиво встретила парня Людмила Семеновна, довольная тем, что пришел союзник, единомышленник, и муж, может быть, перестанет надоедать своими речами.

Сергей без приглашения хлопнулся на стул, демонстративно, с важностью закинул ногу на ногу и произнес с павлиньей гордостью:

— Поздравьте с покупкой, дорогой и многоуважаемый сосед и учитель.

— С покупкой?.. С какой покупкой? — удивился Михаил Александрович, не придавший, видать, значения похвальбе Сергея насчет приобретения оставленных для него самого книг. — Что за покупка, уважаемый сосед?

— Книги ваши достал, — с довольным прищуром глаз сообщил Сергей. — Книги великого пролетарского писателя Максима Горького и… этого… Как его?.. Паля, что ли. Ну, того, который всю жизнь составлял словари русского языка, как будет фамилия? Не Паль?

— Даль, Даль, — строго поправила гостя Женя.