— Это уже я слышала. Теперь меня интересует другое: зачем тебе сто рублей? — Муж упрямо молчит, сердито сжав губы, и Людмила Семеновна спрашивает еще более строгим голосом: — Зачем, я хочу знать, ты занимаешь у Сергея целых сто рублей?

— Пока мне их не дают, — увиливает от прямого ответа учитель.

— Он хочет купить книги. Максима Горького и какого-то Паля или Валя…

— Сережа, Сережа, у нас же с тобой был конфиденциальный мужской разговор!

— А-а, — отмахивается парень. — Повторяю на полном серьезе: ваш любимый супруг имеет горячее желание приобрести Горького и Валя.

— Не Валя — Даля.

— А мне без разницы… Валь, Даль — все равно.

— Но мне обещали именно эти книги.

— Ему обещали, видите ли! — воздела к потолку руки Людмила Семеновна. — Ему обещали!.. У нас сейчас нет даже лишней копейки. И потом ты забыл, что я собираюсь купить хрустальную вазу? Ее мне твердо обещали достать, а ты — книги, книги…

При этих словах Сергей в притворном изнеможении, переломившись, падает на стул и, не скрываясь, издевательски смеется.

— Ох! — он схватился руками за живот. — Опять вазы? Ха-ха-ха!.. Держите меня, а то упаду и кончусь от смеха…

Муж и жена некоторое время молча наблюдают за представлением Сергея: он — с обидой, она — с недоумением, потом женщина взрывается, как переполненный горячими парами котел:

— Все, никаких книг! Ясно?.. В доме нет ни копейки, а ему, видите ли, книги подавай… До седых волос дожил, а все не начитался. Да ты что, Горького никогда не читал, этого самого Даля в глаза не видал?.. Соскучился, беги в библиотеку и наслаждайся, сколько твоей душеньке угодно, а мне не морочь голову, Кирилл-и-Мефодий!..

<p><strong>ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ</strong></p>

Михаил Александрович, Людмила Семеновна, их дочери расселись за столом в большой комнате. Их окружала не старая, но разностильная мебель, а из-за обилия ваз комната напоминала зал музея: все здесь холодно, неуютно, не пахнет человеческим жильем. Солнечный свет из окон отражался в вазах и становился мертвым. Так горят лампы дневного освещения.

Чужой человек, конечно же, сразу и со значением стал бы рассматривать этот стеклянно-хрустальный мирок и увидел бы длинные голубые посудины с белыми разводами, такие длинные, что казалось, они свисали с потолка, как сосульки. Он бы обязательно пожал плечами, разглядев непонятно для каких целей предназначенные сосуды, чем-то напоминающие свернувшихся в клубок ленивых котов. Он непременно бы подивился расцветке большой хрустальной вазы — в серый холодец вкраплены красные кусочки, будто нашинкованная морковка. На каждой грани, на каждом завитке, на каждой линии сосудов — яркие блики, изломанные отражения света, холодное, не греющее душу сияние.

Четыре у стола стороны — четыре человека сидят. Им сейчас очень трудно. Михаил Александрович говорит, волнуясь, обращаясь сразу ко всем:

— Я хотел бы… Я собираюсь извиниться за…

Здесь он увидел, что на лице жены появляется торжествующая, мстительная улыбка и повернул свою мысль таким образом:

— На твоем месте я не торопился бы злорадствовать… Жена, дети, девочки, я решился извиниться за давешнюю свою несдержанность, за то, что вчера в сердцах швырнул на пол только что купленный, новый хрустальный горшок… Да, да, горшок…

Людмила Семеновна попыталась возразить, сказать, вероятнее всего, о том, что муж разбил не горшок, а вазу, новую, замечательную вазу, что… Но Липа предупредила ее душевный порыв:

— Погоди, мама!

— Да, — продолжал отец, — я решил извиниться за несдержанность. Только за это, подчеркиваю, только за это, но не за мотивы, которые, я твердо убежден в этом, были самыми нормальными движениями моего сердца. Это должно было произойти, рано или поздно, но все равно бы случилось. Хрусталь в нашем доме стал культом: куда ни взгляни, куда ни повернись, везде, всюду — вазы, вазы, вазы…

— У Самутдиновых и Виноградовых, ты знаешь, побольше нашего, — заметила между прочим Людмила Семеновна, но муж, не слушая, нервно тычет пальцем по углам комнаты, чуть не кричит:

— Вазы, вазы, вазы!.. Глаза мои слепнут от блеска. Такое ощущение, будто я нахожусь в ледяном капкане, где-то на вершине Хан-Тенгри… Сколько я ни говорил с матерью, с тобой, Людмила Семеновна, сколько ни беседовал, никакого результата. Ты тащишь и тащишь в квартиру хрусталь. Сама говоришь, что нет денег, однако занимаешь и покупаешь. Для чего, зачем, ты и сама не знаешь. Один ответ: у кого-то лучше, больше нашего…

— Но ведь это хрусталь!

— Если идти дальше, то следует кричать «золото!» и тоже тащить его в дом, так?

— При чем здесь золото? — Людмила Семеновна никак не может понять ход мыслей мужа. Старшая дочь попросила ее:

— Мама, помолчи, пожалуйста. Молчи и слушай.

Людмила Семеновна нервно передернула плечами, но не произнесла ни слова, только ответила дочери сердитым взглядом.