Читаем Сальватор полностью

Будучи человеком эмоциональным, виконт сейчас же почувствовал, что от стоящего перед ним монаха веет ледяным холодом.

— Ну что? — спросил поэт.

— Теперь я знаю, что мне остается делать, — отозвался монах.

— Неужели он отказал? — запинаясь, пробормотал г-н де Шатобриан.

— Да и он не мог поступить иначе. Это я, безумец, поверил на мгновение, что для меня, бедного монаха, и моего отца, слуги Наполеона, будет нарушен основной закон Церкви, догмат, высказанный устами самого Иисуса Христа.

— Значит, ваш отец умрет? — спросил поэт, заглядывая монаху в глаза.

Тот промолчал.

— Послушайте, — продолжал г-н де Шатобриан. — Можете ли вы заверить меня, что ваш отец невиновен?

— Я уже заверял вас в этом. Если бы мой отец был преступником, я бы уже солгал.

— Верно, вы правы, простите меня. Вот что я хотел сказать.

Молчание монаха свидетельствовало о том, что он внимательно слушает.

— Я лично знаком с Карлом Десятым. Сердцу его присущи доброта и благородство. Я чуть было не сказал «великодушие», но тоже не хочу лгать. Впрочем, перед Богом, возможно, доброта выше великодушия.

— Вы намерены предложить мне обратиться к королю с просьбой о помиловании моего отца? — перебил его брат Доминик.

— Да.

— Благодарю вас. То же мне предлагал его святейшество папа, но я отказался.

— Чем же вы объяснили свой отказ?

— Мой отец приговорен к смерти. Король может помиловать только преступника. Я знаю своего отца. Если он окажется помилован, он при первой же возможности пустит себе пулю в лоб.

— Что же будет? — спросил виконт.

— Это знает лишь Господь, которому открыты будущее и мое сердце. Если мой план не понравится Богу, Всевышний, способный уничтожить меня одним мановением, так и сделает, и я обращусь в прах. Если, напротив, Бог одобрит мой замысел, он облегчит мой путь.

— Позвольте мне, отец мой, также сделать все возможное, чтобы ваш путь был менее суров и утомителен, — предложил посол.

— Оплатив мой проезд на каком-нибудь судне или в наемной карете?

— Вы принадлежите к нищенствующему ордену, отец мой, и вас не должна оскорблять милостыня соотечественника.

— При других обстоятельствах, — отвечал монах, — я принял бы милостыню от имени Франции или от вашего имени и облобызал бы руку дающего. Однако я привык к усталости, и в том состоянии духа, в каком я оказался, усталость — спасение для меня.

— Несомненно. Но на корабле или в дилижансе вы доедете скорее.

— А куда мне торопиться? И зачем мне возвращаться раньше? Будет вполне довольно, если я прибуду накануне казни моего отца. Король Карл Десятый дал слово, что казнь будет отложена на три месяца, я доверяю его слову. Даже если я вернусь на восемьдесят девятый день, я не опоздаю.

— Раз вы не торопитесь, позвольте предложить вам погостить в посольском особняке.

— Пусть ваше превосходительство извинит, что я отвечаю отказом на все его любезные предложения. Но мне пора.

— Когда вы отправляетесь?

— Сегодня же.

— В котором часу?

— Немедленно.

— Не помолившись в соборе Святого Петра?

— Я уже вознес свою молитву. Кроме того, обычно я молюсь на ходу.

— Позвольте мне хотя бы проводить вас.

— После того, что вы для меня сделали, я буду по-настоящему счастлив как можно дольше с вами не расставаться.

— Вы позволите мне переодеться?

— Лично вашему превосходительству я ни в чем не мог бы отказать.

— В таком случае сядем в карету и заедем в посольство.

Монах кивнул в ответ.

Коляска ждала их у ворот Ватикана. Монах и посол поднялись в экипаж.

Во все время пути они не обменялись ни словом. Карета подъехала к посольскому особняку.

Господин де Шатобриан поднялся с монахом в свой кабинет, успев сказать несколько слов секретарю.

Из кабинета он прошел в спальню.

Едва дверь за ним закрылась, как в кабинет внесли стол, накрытый на два куверта.

Господин де Шатобриан вернулся через десять минут; за это время он успел сменить мундир на обычное платье.

Он пригласил брата Доминика за стол.

— Уходя из Парижа, — сказал монах, — я дал обет есть только стоя и питаться лишь хлебом и водой до самого возвращения в Париж.

— В таком случае, отец мой, — промолвил поэт, — я разделю ваш обет. Я тоже буду есть только хлеб и пить только воду. Правда, она из фонтана Треви!

Оба стоя съели по куску хлеба, запивая его водой.

— Идемте, — предложил поэт.

— Идемте, — повторил монах.

Карета стояла у ворот.

— В Торре-Вергата, — приказал посол.

Он обернулся к монаху и пояснил:

— Это моя обычная прогулка: я даже и в этом не иду ради вас ни на какую жертву.

Экипаж выехал по Корсо на площадь Народа или, может быть, Тополиную площадь (дело в том, что «народ» и «тополь» звучат по-итальянски одинаково), а затем покатил по дороге, ведущей во Францию.

Коляска проезжала мимо развалин, называемых могилой Нерона.

В Риме все так или иначе связано с Нероном.

Вольтер сказал о Генрихе IV: