Читаем Сахар полностью

Эта игра была одной из самых сложных среди тех, что Элегуа вел одновременно, как гроссмейстер, на множестве полей. Но уже на пятом месяце он видел, что проигрывает. Его чувство к женщине расплывалось, расползалось, теряло остроту и свежесть – и не по какой-то там субъективной человеческой оценке. Бог измерял эти мутации в принятых тут же специальных единицах, строил графики, диаграммы. Результаты исследований показывали неуклонную деградацию первого трепетного чувства.

Когда через полгода они исчерпали все варианты парных развлечений и пошли по второму и третьему кругу, настал момент задуматься о ребенке. Элегуа знал по опыту миллионов семей, что дети обычно выручают в такой ситуации. Ребенок – энергозатратное совместное предприятие, снимающее проблему досуга на долгие годы. Но у них-то какие могли быть дети? Ей пятьдесят, а он бог. Даже если бы она решилась, он все равно не смог бы дать ей ребенка: не от всякого бога рождаются богочеловеки.

Весь опыт семейных пар от Адама и Евы был виден и доступен Элегуа во всех подробностях в любой момент, но это не помогало. И дошло уже до того, что бог стал искать, на что направить свой взор, чтобы отвести его от лика женщины хотя бы ненадолго. И он увидел обвалившуюся штукатурку и пятна плесени на стенах ее дома.

Государство вернуло полковнику особняк с колоннами, конфискованный у его семьи после революции. Три этажа в Веда́до[34] на Семнадцатой улице. И хотя это случилось несколько лет назад, полковник провел в доме в общей сложности месяца полтора и о ремонте, конечно, не помышлял.

Богу нравилось штукатурить, заколачивать гвозди и чувствовать запахи дерева, красок, извести. Но при этом он знал, что дает слабину, что уже принимает, хоть и в малом, принцип полковника – бежать от Нее, отпустить Ее на время, чтобы вернуться к Ней с обновленным чувством, с тем же первым трепетом…

Они сидели в ресторане на исходе одиннадцатого месяца. Сидели и молчали, глядя в окно на прохожих.

О полковнике Элена никогда не говорила. Бог, конечно, знал, что она думает о муже, но не подавал виду, он ведь исполнял роль человека и не мог выдавать свои телепатические возможности. Элена навещала мужа в дурдоме и скрывала это от Элегуа, но он присутствовал на этих свиданиях. Витийствуя перед полковником в клинике о нелепости обожествления женщины, бог в то же время наставлял ему рога с его женой. Буквально в то же самое время. И не чувствовал в этой двойственности ни вероломства, ни фальши, ни угрызений совести. Напротив, прелюбодействуя с чужой женой, он острее и полнее ощущал в себе человеческое.

За столиком ресторана в затянувшемся молчании Элегуа слышал, как Элена думала о муже, думала, как всегда, когда его не было рядом, когда он был где-то черт знает где, в чужих, опасных краях, думала – что он там ест, как он спит, думала об этом как тогда, когда они еще будто бы жили вместе, хотя на самом деле вместе жили так мало, думала – что с ним там делают в психушке, закалывают лекарствами, закармливают таблетками, думала – не она ли виновата во всем этом, в том, что он стал таким, хотя он всегда и был таким, с самого начала, с первого поцелуя, думала – что делать, если он умрет, как думала всегда, когда он пропадал в малярийных и холерных бараках или рисковал под пулями, а сейчас его, может, пытают током, думала – а если он не умрет, то как они будут жить, как он будет жить без нее, как она будет жить с этим чудесным мальчиком, таким запоздалым, думала – а если муж и правда сумасшедший и всегда был сумасшедшим и она прожила с сумасшедшим всю свою жизнь, думала – а если он сойдется с той, но ведь и она сошлась с этим…

– О чем ты думаешь? – спросил Элегуа. Уже пора было спросить.

– Так, ни о чем. А ты?

– И я ни о чем.

Помолчали.

– Нет, я кое о чем думаю – о твоем муже.

Элена глянула настороженно.

– Ты ведь не пустишь его обратно, когда он выйдет?

– Это его дом. Он мой муж.

– Значит, пустишь?

– Не знаю.

– И как мы будем жить? Втроем?

Элена покачала головой.

– Я прожила с ним всю жизнь…

– Нет, не всю. Только два года, восемь месяцев и четырнадцать дней.

Она ужаснулась:

– Два года? Два?

Она всегда боялась посчитать, подвести итог реального времени, проведенного ими вместе. И, услышав сейчас это число, поняла, что это похоже на правду.

– Откуда ты это взял?

– Посчитал, – улыбнулся Альфонсо.

Элена смотрела с недоумением.

– Шучу, так, ляпнул наугад… Так ты его примешь? А как же я?

Элена накрыла своей ладонью его ладонь.

– Не надо. Не сейчас.

На них поглядывали. Элегуа слышал чьи-то мысли за спиной: вот сучка старая, закрутила с альфонсом.

– Я тебя люблю, – сказал Альфонсо.

Элена отвернулась к окну с мокрыми глазами. Элегуа слышал, как кто-то подумал поблизости: всё, тетя, окончен твой последний карнавал, вали домой в свою Германию к своему старому толстому бюргеру.

– Почему ты не можешь сказать, что любишь меня?