Читаем Сага полностью

Семьдесят шестая серия побила все рекорды зрительского успеха, когда-либо установленные на французском телевидении, даже когда оно располагало всего одним каналом. Во времена, когда все — культ и миф, «Сага» тоже не избежала этих ярлыков. Еще до того, как на экраны вышла последняя серия, появилась посвященная сериалу книжонка. Там говорится о нас четверых, и, хотя переврано все, такая дань уважения доставила нам удовольствие. Кроме историй и портретов каждого персонажа, есть в книжке целая аналитическая глава, посвященная типичному саговому человеку. Если верить автору, есть саговая современность, саговый образ жизни, саговое отношение к миру. Саговый человек тянется к своим родным и близким, потому что у него нет идеалов, и тем не менее все его высказывания можно свести к одной фразе: «Мы ничто, станем же всем». Он во всем ищет забавную сторону, что, быть может, характеризует его лучше всего, потому что от драматичности и серьезности его тянет на убийство. Больше всего он ненавидит циников. Уделяет немалую часть своей повседневной жизни сюрреалистическим идеям, которые наша эпоха слишком поспешила похоронить. Он убежден, что на исходе века революционно только счастье. Не моногамен. Пьет много чая и творит чудеса с овощами. И конечно, душится ванилью. Я не мог отделаться от смущения, читая эти страницы. Не пойму, должны ли мы гордиться, породив это дитя. Быть может, что-то тут и верно, но я немедленно захожу в тупик, как только надо что-нибудь анализировать или синтезировать. Я и в детстве уже был таким; на уроках французского за сочинение получал восемнадцать баллов, а за разбор текста — всего два. Да и как я могу верно оценить «Сагу», если наша четверка находится в самом неподходящем для этого положении?

* * *

Недели пролетают с бешеной скоростью, я даже моргнуть не успел, как семьдесят седьмую серию сменила семьдесят восьмая, а ее — семьдесят девятая. Ожидая освобождения 21 июня, я принимаю все, что навязывает мне «Сага», начиная с того, что отставляю в сторону собственную жизнь. Шарлотта на мой призыв не откликнулась. Слышала ли она его хотя бы? Может, она где-то далеко, в краю, где нет телевидения, ни кабельного, ни спутникового, там, где жизнь похожа на рекламу. Не так давно я даже молился, чтобы она вернулась. Меня это самого удивило. Видимо, я считал, что у нас с Богом установилась некоторая близость, с тех пор как Он стал одним из моих главных персонажей (я Ему очень даже хорошо угодил на уровне диалогов. Бог у меня абы что не говорит). В общем, я Его попросил вернуть мне Шарлотту или привести меня к ней, а я в обмен сделаю Его элегантным, сдержанным и ужасно современным для девятнадцати миллионов человек. Ему же сплошная выгода — что там Его воскресная паства в сравнении с моими зрителями по четвергам?

Сегодня я уже жалею, что пытался с Ним торговаться, как на базаре. Он не только пальцем не шевельнул, чтобы приблизить меня к моей любимой, но боюсь даже, что отныне старается отдалить меня от нее еще больше. Я все сделал, чтобы обернуть ее отсутствие в шутку, но меня это больше не забавляет. Двадцать второго июня она станет мне нужна, как никогда прежде. В то утро я окажусь один-одинешенек на незнакомой территории; я стану наконец сценаристом, но какой ценой?

Желая как-то отыграться, я решил заранее предупредить зуд моего либидо и использовал для этого радикальный метод. Сам Сегюре не сделал бы столь блестящего выбора. Итак, два возможных решения:

1. Мастурбация.

2. Совокупление.

Первое решение, самое что ни на есть подходящее, имело тот недостаток, что несколько отодвигало мою неудовлетворенность, а стало быть, как это ни парадоксально, заставляло меня терять драгоценное время. Второе решение непосредственно вело к выбору:

а) с какой-нибудь бывшей;

б) со случайной незнакомкой;

д) с профессионалкой.

Решению «а» я уже как-то последовал и не испытываю ни малейшего желания повторять. К случаю же, как сценарист, отношусь с чрезвычайной осторожностью, так что вариант «б» отпал сам собой.

— Только не говори мне, что ты пошел к шлюхе!

— Пошел.

— Но… к шлюхам же никто не ходит с шестидесятых годов!

Жером никак не может опомниться. Смотрит на меня как на:

1. Заскучавшего по ушедшей эпохе.

2. Постыдного извращенца.

3. Героя.

Наверное, во мне было всего этого понемножку, а вместо алиби — своего рода профессиональное любопытство, в которое он ни на грош не верит.

— Ну да, как же. А если тебе понадобится описать падение Римской империи, ты что, вырядишься в тогу?

— Прошлое — дело другое. А тут — наверняка самая четко расписанная сцена в мире. Подмигнуть, подойти, договориться о цене. А дальше — подъем по лестнице, отстающие обои, твой выбор, отстраняющиеся губы, печаль после соития, деньги на уголке стола — все.

— На тебя непохоже.

— Тем не менее я это сделал.

— И что?