Читаем Сады Виверны полностью

– Ах, милый, мы давно не дети, а чтобы оголить коленку, современной женщине пришлось бы столько с себя снять, что ты помер бы от скуки, ожидаючи…

– Ах, милая, да какой же я был бы русский человек, если б не любил скуки!..

Шурочке вдруг стало жарко, и она сменила тему разговора.

– А что слышно об Осоте?

– Жив-здоров, хотя и хромает. Нога плохо сгибается.

– Это правда, что он тогда в больницу не обращался?

– Правда. Нашел ведьму, которая высосала пулю из его ноги, и сошелся с ней, а жену прогнал. Теперь учительствует… не в школе, разумеется, в секте… И народ вокруг него крутится, собирается… Пророк! Его новым Христом называют!

– Хлысты, кажется, считают себя христами…

– Он не из хлыстов, он – en soi[76]. А хочешь – съездим к нему? Вот прямо сейчас. У меня и дрожки наготове. Или боишься?

Шурочка топнула ножкой:

– Да какая же я была бы русская баба, кабы не любила бояться! Сейчас же и едем!

Вивенький рассмеялся и низко поклонился, разведя руки в стороны.

Похоже, Осот давно перестал заниматься землей, и если раньше его дом стоял на отшибе, то сейчас разросшиеся бурьяны, черная ольха и рябина отгородили его от деревни такой стеной, что жилище оказалось как бы на острове.

– Случись что – не докричишься, – сказала Шурочка.

– А зачем ему? Теперь не он кричит – до него пытаются докричаться…

Осот сидел на крыльце, вытянув перед собой плохую ногу, и курил толстую папиросу.

Силы он явно не потерял, но лицо его заросло густой сединой до глаз.

Оставив дрожки за воротами, Шурочка и Вивенький вошли во двор.

– Здорово, Осот! – крикнул Вивенький. – Принимай гостей!

– Здорово, благодетель, – хриплым голосом откликнулся Осот. – И ты, барыня, будь здорова. Жарко тут – пойдемте-ка в дом.

В доме было, однако, душно, и Осот приказал женщине принести квасу. Она молча поклонилась и вышла.

– Языка у нее нет, – сказал Осот. – Мужики ее за колдовство выпороли, так она от злости язык откусила. Да вы садитесь.

Шурочка заметила картинку в том углу, где у крестьян принято ставить иконы.

– Боже, – прошептала она, наклоняясь к картине. – Откуда она у вас?

– Одна дамочка подарила, – сказал Осот. – Говорит, дорогая…

– Что ты там разглядела? – спросил Вивенький.

– Это очень старая работа, – сказала Шурочка. – Если бы я верила в чудеса, то приписала бы ее эпохе Леонардо…

– Да вы садитесь, барышня, – сказал Осот.

Сели вокруг непокрытого стола.

– Значит, жена – колдунья, а ты колдун? – спросил Вивенький, подмигнув хозяину. – Бога ты не боишься, Иван Петрович.

– А Бога у нас давно забрали, – почти равнодушно проговорил Осот. – И Бога, и Христа, и Духа Святого – всех господа забрали и заставили на своем языке говорить, мы этого языка не понимаем и не любим…

– Но в кого-то же ты веришь, кому-то же молишься! Как твоего бога зовут?

– Урщух.

– Где-то я это имя слышала, – сказала Шурочка. – А что оно значит?

– Антихрист, – подсказал Вивенький.

– Ничего не значит, – сказал Осот, кивком приказывая ведьме разлить квас по кружкам. – Не можем мы молиться старому богу, и Христу не можем молиться. Посмотри на него – красив! Христос – красив, аж глаз болит. А на нас глянь – урод на уроде, дурак на дураке, да у каждого на уме такое, что вслух стыдно сказать. Одна грязь. Хуже грязи. Как можно с этим молиться Христу? Мы же кающиеся животные, потому и не можем прийти в церковь – рога и копыта мешают. А Урщух – он хуже нас, такая дрянь, какой нигде не сыскать, потому он наш, свой, зверский…

– И на него вы возлагаете все свои упования? – спросила Шурочка. – Он и есть ваша надежда?

– А нет никакой надежды, – спокойно ответил Осот. – Когда понимаешь, что надежды нет, легче жить, барышня. Только тогда жизнь и начинается – после надежды.

– И что будет после надежды? Ваш новый мир – он какой?

– Не знаю, – сказал Осот. – Какой будет, такой и будет. Сперва надо этот снести…

– Вы о революции говорите?

– Не. Почем нам знать, что там будет? Что станет, то и станется. Само родится. А родится голое, стыдное, но живое…

– То-то исправник твердит, что всех вас надо бы на каторгу. – Вивенький повернулся к Шурочке. – Говорят, они на своих службах такое вытворяют, что стыдно сказать…

– Карпократ, – сказала Шурочка. – Был такой гностик – Карпократ. По его учению, лучший способ презирать материальный мир – это совершать все возможные плотские грехи, сохраняя свободу духа или бесстрастие, не привязываясь ни к какому отдельному бытию или вещам и внешнюю законность заменяя внутренней силой веры и любви. Карпократ считал, что необходимо изведать на собственном опыте все возможности греха, чтобы отделаться ото всех и получить свободу…

Осот усмехнулся.

– Это с Христом свобода, а с Урщухом – воля. Возвыситься до Христа у нас не выйдет, так мы снизимся, с исподу зайдем, от Урщуха нашего, от шутника и петрушки… Он над человеком любит подшутить, чтоб вытряхнуть из него нутро и показать, каков он на самом деле…

– Человеколюбием ты не страдаешь, – сказал Вивенький.

– А людей больше всего любят людоеды…

– Так, значит, не врет исправник? – спросил Вивенький, подмигивая Осоту. – Значит, и правда совершаете все возможные плотские грехи?