Читаем Сады Виверны полностью

– Так ведь слезинка ребенка и самому Достоевскому не нравилась. Это Иван Карамазов отказывается принимать Бога, если ради счастья человечества прольется хоть одна слезинка ребенка. Но ведь проливается, еще как проливается, и нравится нам это или нет, но мир стоит, и Бог правит, а остальные – живы. История принадлежит остальным. «Или – или» – это опасный максимализм, это не по-божески и не по-человечески. Максималист выбирает бунт и топор, потому что на остальных ему наплевать, ибо он – подросток, бунтующий ребенок, который уверен, что мир с него начался и им закончится. И если устройство жизни ему не нравится, он готов эту жизнь взорвать. А взрослый человек живет после конца света. – Георгий обвел взглядом товарищей, которые смотрели на него презрительно, как Дашевская, и усмехались, как она. – Что ж, скажу больше. Люди, которые верят в окончательное торжество справедливости, – идиоты, а те, кто считает, будто справедливость только на их стороне, – негодяи…

– К какому же классу вы относите нас, Преториус, к идиотам или к негодяям? – ласково спросила Дашевская. – Смелее, не стесняйтесь!

Георгий вздохнул.

– Все помнят, что Прометей даровал людям огонь, то есть возможность влиять на историю, но никто не вспоминает о том, что за это он лишил их дара предвидения, заменив его слепой надеждой, которую мы сейчас называем свободой воли. Наш выбор, к счастью, никогда не бывает окончательным…

Студенты загудели, послышались выкрики, но Дашевская взмахнула папиросой, как дирижерской палочкой, и в комнате стало тихо.

– Что ж, я всегда считала вас человеком… м-м… сложным, – сказала она. – И вы заслуживаете ответа от всего сердца, а не ригористической обструкции. – Она затянулась папиросой. – Басня Эзопа «Лиса и виноград» известна в нескольких версиях. В одной из них мораль не сводится к указанию на недостижимость желаний, мол, «зелен виноград, ну и черт с ним», а формулируется довольно неожиданным образом: «Так говорят все, кто жалуется на свое время, желая жить в другом времени, более благоприятном». Завораживающая мысль. Начиная, наверное, с Петрарки, каждое поколение сетовало на упадок и ничтожество своей эпохи. Это сознание упадка, похоже, соприродно самому гуманизму: размеры потерь известны, приобретения – нет. Но что, если суть эпохи и есть тот виноград, от которого гораздо легче отказаться, ссылаясь на его незрелость, чем дотянуться и действительно попробовать его на вкус? И «мы все» пытаемся вернуть «всех нас» к себе; из вечности, в которой Россия расположилась с комфортом, вернуть ее в настоящее время. Чтобы она не жила, как Жюстина у де Сада: ее хоть в cunnus, хоть в os, хоть в asinus, а душа ее остается девственно чистой. Обрыдла эта ангельская порнография! У нас нет потерянного рая, завещанного отцами, нам только предстоит его обрести и завещать детям. А что же мы хотим завещать сегодня? Терпение? Покорность? Жалкие будни рабов? Как говорил Сенека, non est vestrum ubicumque non estis – мы не можем жить сразу во всех комнатах этого дома. Надо жить здесь и сейчас, в этой комнате, где должен быть порядок. Наш порядок. Расставание с прошлым – это не утрата, а очищение. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное, поскольку только пустота может наполниться будущим! Лучше слепое Ничто, чем золотое Вчера, лучше погибнуть от крайностей, чем от отчаянья!

Студенты вскочили, зааплодировали.

– Реальность с ее косной мощью против нас, – продолжала Дашевская, – человек случаен в мире, лишенном какого-либо смысла, кроме того, который следует этому миру придать, и мы навяжем свой смысл этому миру… мы станем людьми, которые по ту сторону жалости и ужаса реализуют в себе вечную радость становления – радость, содержащую в себе радость разрушения!..

И снова ее наградили рукоплесканиями и криками.

– «Prends garde! Celui qui parle dans ton coeur n’en sait pas plus que toi»[75], – сказал Георгий. – Мы ничего не знаем о будущем, оно для нас – пустота. Летальное обаяние пустоты – разрушительный соблазн дьявола…

– Сердце! Мы вырвем сердце из своей груди, чтобы осветить дорогу будущему! – прокричал Козьмин. – А с Россией поступим по завету Ницше – падающего подтолкни!

– Но Ницше этого не говорил, – возразил Георгий. – Он говорил: «Was stürzt, soll man noch stoßen», то есть не падающего подтолкни, а то, что само падает, следует еще и подтолкнуть, а это другое дело…

– Вы просто старик, Преториус, – перебил его Варфоломеев. – Старый занудный старик. Только и знаете, что цепляться за слова! Соблазн, дьявол, спасение души – да вы из какого века явились? Или вы считаете себя гражданином вечности?

Дашевская поморщилась, но сдержать крикунов уже не могла.

Георгий взял фуражку и вышел.