Читаем Саддам Хусейн полностью

Более того, безжалостное обращение с захваченными летчиками и его угроза использовать их в качестве «живого щита» на иракских стратегических объектах, породили призывы не ограничиваться освобождением Кувейта, но устранить от власти иракского диктатора. Президент Буш пообещал привлечь Саддама к ответственности за его злодеяния и заявил, что его угрозы «живого щита» не повлияют на стратегию союзников. С подобным предупреждением выступил и британский премьер-министр Джон Мейджор. Он сказал, что иракские войска понесут ответственность за их «бесчеловечное и незаконное» поведение, дав понять, что Саддам и другие ответственные лица вскоре предстанут перед судом как военные преступники.

Судя по тому, что манипуляции с военнопленными в Ираке почти сошли на нет, Саддам, казалось, понял всю серьезность этих предупреждений.

Однако его желание закончить войну как можно скорее осталось. На первый взгляд, он вел себя все так же вызывающе.

– Наши наземные силы еще не вступали в борьбу, и до сих пор мы использовали лишь небольшую часть наших воздушных сил, – говорил он своим подданным 20 января во втором личном заявлении с начала войны. – Когда битва станет всеохватывающей, со всеми типами вооружений, жертвы со стороны союзников с помощью Аллаха приумножатся. В ужасе от страшных потерь неверные побегут, и флаг с девизом «Аллах Акбар» будет развеваться над матерью всех битв.

Эта наглая похвальба была повторена Саддамом неделю спустя в его первом с начала войны интервью западному журналисту. Во время встречи с Питером Аренттом, корреспондентом Си-Эн-Эн, Саддам выглядел отдохнувшим и спокойным. Он был менее официален, чем обычно, и не выказывал никаких признаков беспокойства. По его мнению, Ираку удалось сохранить «равновесие», пользуясь только обычным оружием, и, несомненно, «его военные свершения вызывают восхищение всего мира». Когда его спросили, не допускает ли он, что союзники в конечном итоге одержат верх, он не колеблясь, ответил:

– У них нет и одного шанса на миллион.

И все же это феноменальное показное самообладание не могло скрыть все растущую тревогу президента Ирака. В интервью он доказывал, что Ирак имеет возможность установить ядерные, химические и биологические боеголовки на свои ракеты, клялся расширить конфликт, если его к этому вынудят.

– Я молю Аллаха, чтобы мне не пришлось пустить в ход эти вооружения, – сказал он, – но я поступлю так без колебаний, едва только возникнет в этом необходимость.

Эта угроза таила знакомый и зловещий отзвук его заявлений времен ирано-иракской войны. Во время той войны Саддам часто предупреждал иранцев, прежде чем начать химическую атаку (чего он никогда не делал по отношению к беззащитным курдам). Это всегда происходило в критические моменты противостояния, когда не было другого способа остановить иранское наступление. Поскольку нетрадиционное оружие всегда было для Саддама самым крайним средством, когда ему угрожал сильный враг, угроза в интервью Си-Эн-Эн непреднамеренно выдала его растущее осознание, что момент истины приближается.

Столь же разоблачительная иллюстрация отчаянной досады Саддама проявилась в его резких нападках на «лицемерных» западных политиков, которые обещали ему, что если он отпустит заложников, то сможет предотвратить войну. Кроме того, что это заявление обнаружило его недовольство ходом войны (если бы она шла как надо, он, вероятно, не был бы так обеспокоен выдачей заложников), беспрецедентное публичное признание своего промаха полностью шло вразрез с образом непогрешимого вождя, который он так старательно создавал на протяжении своего двенадцатилетнего президентства. Он никогда до этого не признавал своих ошибок, и эта нечаянная оговорка обнаруживала, как он на самом деле раздосадован. И действительно, в иракском телевизионном отчете, показывающем совещание Саддама со своими командующими в военном фургоне, иракский лидер выглядел измученным и огорченным. Он тихо сидел, нервно сжимая руки и тревожно слушая объяснения своих генералов. В этой сцене ничто не напоминало непреклонного Саддама.