Читаем С орбиты невмешательства полностью

Нав, торопливо схватив со стола начальника драгоценный кристалл памяти, чуть ли не бегом выскочил из кабинете. Пусть весь мир подождёт. От нетерпения трясутся руки, Нав пулей проскочил по коридорам станции.

Вставляя кристалл памяти в считывающее устройство, Нав едва не уронил его на пол. От волнения пальцы вспотели и стали скользкими. Мама! Мама! Дорогая мама! Всего года работы на Шеучь — 1 хватило, чтобы скопить необходимую сумму на операцию. Но, к удивлению, потребовались ещё почти три года, чтобы уговорить маму пройти курс полного восстановления. И вот теперь в этом письме мама обязательно должна рассказать о результатах.

Наконец-то! С тихим щелчком кристалл ушёл в считывающее устройство. В свободном углу кабинета, на лево от стола, возникло объёмное изображение. Нав с шумом бухнулся в мягкое кресло. В объёмном изображении знакомый до боли уголок квартиры, где ему с мамой довелось прожить больше десяти лет. Справа кусочек большого окна, глядя из которого мама часто провожала его в школу, а потом в университет. А это старое, но до сих пор добротное кресло с круглыми подлокотниками и выдвигаемой подставкой для ног. Слева торчит угол большого тёмно-коричневого ковра с геометрическим рисунком и кусочек маленького обеденного стола. Кухня в их квартире такая крошечная, что мама всегда предпочитала обедать в большой комнате.

В отличие от малого формата голографического изображения, который показывает только фигуру человека и то не всегда в полный рост, большой формат разворачивает перед зрителем часть окружающей обстановки. Для видеописьма принято снимать кусочек окружающей обстановки, чтобы солдат на далёком крейсере или учёный в далёкой экспедиции смогли увидеть родную обстановку и почувствовать близость дома.

— Здравствуй, сынок.

В середину голографического изображения вышла мама, зрелая, но до сих пор красивая женщина. Лёгкой, танцующей походкой она прошлась от кусочка окна до большого кресла и остановилась, изящно повернувшись на тоненьких каблучках. Лёгкое разноцветное платье слегка приподнялось, словно от дуновения ветерка, и тут же опало.

— Мама! — вне себя от радости, воскликнул Нав.

— Ну, как я тебе?

Мама ослепительно улыбнулась и помахала обоими руками.

— Здорово! — как бы разговаривая с мамой, воскликнул Нав.

— Обе операции прошли успешно, я выписалась неделю назад. С меня сняли инвалидность, и теперь я могу работать как и раньше.

Нав, словно зачарованный, слушает неторопливый рассказ матери. Наконец-то удалось осуществить давнюю мечту. Мама, родная, самая любимая мама теперь здорова и прекрасна, как никогда ранее. Огромный непосильный груз моральной ответственности, что последние десять лет никак не давал распрямит спину, в одно мгновенье рассыпался в прах. Нав с превеликим облегчением вытянулся в кресле и расправил плечи. А мама всё рассказывает и рассказывает о новостях из дома, о родственниках, старых друзьях, повторяя одно и то же по два три раза.

— А теперь, сынок, — мама резко сменила тон, — я должна рассказать тебе самое главное.

Нав так и замер в кресле перед голографическим изображением. Мама, глянув за камеру, настойчиво размахивая руками, попыталась пригласить кого-то в фокус камеры. Но в ответ на краю проекции мелькнула мужская рука и пропала. Тяжело вздохнув, мама продолжила:

— Дело в том, сынок, что я… выхожу замуж, — последнее слово мама произнесла с трудом. — Ты должен его помнить, он однополчанин отца. Год назад Чолаф овдовел, а месяц назад, ещё в больнице, предложил мне выйти за него замуж. Я… Я согласилась.

Нав вылупился в голографическое изображение. Нет, он не маленький и вполне допускал, что после выздоровления мама вполне может выйти замуж. Но почему она так волнуется? Почему говорит с таким видом, словно совершила тяжкое преступление.

— Прости меня, сынок, — мама всхлипнула. — Когда случилась та ужасная авария на фабрике, я больше не мечтала пройти на своих ногах и обнять тебя обоими руками. Единственное, что я хотела, чтобы ты вырос хорошим человеком, хорошо устроился в жизни, удачно женился и сделал бы меня бабушкой. Я так хотела нянчить внуков. Создатель свидетель, я не просила у него ничего больше.

Мама не выдержала, слёзы прозрачными ручейками потекли из её глаз. Но, всхлипнув в последний раз, мама заговорила вновь:

— Вместо этого ты взялся за бог знает какую работу бог знает где и пропал для меня на целых двадцать пять лет. А у Чолафа уже три внука и через полгода будет ещё внучка. В своих письмах ты показывал мне ту красивую девушку Яссуд, но я не могу ждать ещё двадцать лет. Для меня это слишком, слишком долго. Прости меня, сынок. До свидания. Я обязательно дождусь тебя.

Голография в углу кабинета давно погасла, но Нав так и остался сидеть в кресле с отрешённым видом. За окном глухо бухнула гроза. В голографическом мире «Охотничьего домика» начался сильный ливень. Крупные капли забарабанили по крыше. Но… То, что каких-то пять минут назад произнесла мама, то, в чём она призналась, не укладывается в голове. Родная мама, ближе которой нет, наговорила такого…