Каково расстояние между нами и Богом? Не между нашей греховностью и испорченностью и Его святостью и совершенством. Не между нашей ограниченностью и ничтожеством и Его величием и всемогуществом. Не между нашим неразумием и Его премудростью. Нет. Между нами и Им – какое расстояние, его как измерить?

Многие святые отцы говорят, что нет никого и ничего ближе нам, чем Господь. Кто-то из них даже употребляет такое сравнение: «Знаешь, как близок воздух к нашему телу? А Господь к нам еще ближе!»[1] И порой мы действительно это ощущаем, в какие-то особые моменты: иногда совершенно неожиданно, нечаянно, иногда же, наоборот, ощущение это приходит, когда мы сознательно призываем Его имя в своей скорби.

Но чаще всего мы чувствуем, что есть что-то, что нас от Бога отделяет, какое-то расстояние, какая-то преграда. И расстояние это постоянно меняется: то сокращается, то возрастает. И преграда то опускается к земле, становится, что называется, вровень с порогом, то вырастает до небес.

Что это за расстояние, что это за преграда? У кого узнать, у кого спросить? Можно у Господа спросить, а можно и у себя… Ведь мы о расстоянии и преграде многое знаем – не все, но многое, правда. Ведь и то, и другое – мы сами.

Кто-то считает, что его от Бога отделяет и удаляет мир. Но это ложь. Не мир, а наше отношение к миру, наша страстная к нему привязанность, увлеченность им, любовь к нему. Та самая любовь, ради которой мы так часто отвергаем любовь Божию.

Кто-то скажет, что отделяет и удаляет нас от Бога диавол. И это ложь. Нет у него власти над нами, не может он ни заставить нас делать что-то, Богу противное, ни удержать от того, что делать должно. А если вдруг оказывается, что властью этой он обладает, то лишь в том случае это может быть, если из наших рук он ее получил, если сами мы ему ее предали. И себя самих предали – в полном смысле этого слова.

Расстояние между нами и Господом – наши желания, Его воле противные, наша гордость, Его смирению чуждая, наша ненависть, Его любовь оскорбляющая, наша развращенность, с Его чистотой несовместимая. А преграда – грехи наши нераскаянные, не отвергнутые, но в сердце взлелеянные и тем же сердцем возлюбленные.

Милостив Господь, и потому, когда особенно нуждаемся мы в Нем, в Его близости и от близости происходящем утешении, Сам преодолевает расстояния и преграды, и чувствует Его наша душа, согревается Его теплом, просвещается Его светом. А потом… Потом мы вновь показываем – жизнью своей, словами, мыслями, чувствами, желаниями своими, – что не хотим быть с Ним, что «наше» дороже нам, чем Он. Нет, если бы нас об этом спросили, мы бы никогда так не сказали… Но так мы поступаем и так живем.

И потому есть расстояние, есть преграда и есть холод, есть одиночество, есть боль, которая изнутри уязвляет и мучает нас. Есть бессилие и от него рождающееся уныние. Есть неизвестность будущего и страх перед ним…

Все в нашем сердце и в нашей власти. Не удалиться от Господа, когда Он в очередной раз приблизился к нам. Не предпочесть Ему того, что через мгновение обернется той самой болью, тем самым страхом, холодом и одиночеством. Искать и находить в себе то, что противно Ему, что удлиняет расстояние и растит преграду, и учиться это в себе ненавидеть. А ненавидя, искоренять.

Все в нашем сердце и в нашей власти. Что мы выбираем?

Встреча с Богом

Снова наступает Сретение. Праздник встречи человека с Богом – общий для всех и вместе с тем предельно личный. Личный – для того, кто сам эту встречу пережил, чья жизнь после нее изменилась, стала принципиально иной. Личный для тех, кто ее всегда помнит. И для тех, кто о ней забыл…

Какой разной эта встреча может быть! Праведный Симеон знал заранее, что она обязательно случится, жил ее ожиданием, предощущением, сама смерть не властна была здесь: встреча должна была произойти, как открыл ему Ангел, прежде нее. И она произошла (см.: Лк 2, 25–32), самая поразительная, потрясающая каждого, кто только вглядится внимательно в нее как в событие, остановит пристальный взгляд на ее иконе. Ветхий старец встречает «Ветхого деньми, плотию младенствующего»[2], принимает на руки Того, Кто Сам держит все Своей всесильной десницей, именует Его, Младенца, Владыкой.

Но поразительней всего, пожалуй, одно: мгновенность узнавания. Узнавания, конечно, не очами, хоть и видевшими спасение, уготованное пред лицем всех людей (см.: Лк 2, 30–31), узнавания в первую очередь сердцем. Ни колебания, ни сомнения – ничего!

Разной может быть встреча… Но эта не повторится. И не только потому, что она и должна была остаться в своем роде единственной, уникальной, не переживанием отдельно взятого человека, а фактом Священной истории. И просто – истории. Она не повторится и потому, что наши «обычные» человеческие встречи с Богом совсем иные, при всей кажущейся схожести принципиально отличные от нее.