Читаем Русский голем полностью

Как же это сделать, как уничтожить земные невзгоды?.. Во-первых, все вредное мы уединим, отделим, изолируем… во-вторых, мы лишим их (вредных людей. — Прим. авт.) возможности продолжать свой род. Они могут жить с женами, но жены благодаря легкой операции будут бесплодны. Таким образом, огонь неугасимый, но не жгущий будет непрерывно уничтожать все плохое»… [45]. «Калужский мечтатель» писал, наверное, о преступниках и убийцах, но эти понятия ведь в определенный момент «эволюции» стали очень растяжимыми. В одну секунду можно было превратиться и в японского шпиона. Так что «космическая этика» Циолковского, за исключением таких сентиментов, как стерилизация (зачем, когда на складах столько патронов?!), оказалась «классово близким» понятием.

А какова псевдохристианская терминология Константина Эдуардовича! Она тоже роднит его писания с коммунистической квази-идеей создания рая на земле. Непрерывное погашение необщественных элементов не есть ли «огонь неугасимый» и «червь неумирающий»? Характерно, кстати, что именно подвигло «мыслителя» к созданию своей этики. Сам ученый пишет (орфографию сохраняем), что когда ему исполнилось сорок пять лет, последовала «трагическая смерть сына, происшедшая от крайнего пессимизма: жить не стоит. Начитался Нитцше, Шопенгауера. Я тоже был виноват в развитии мрачного настроения сына, т. к. доказывал, что радостей столько же, сколько и страданий. Мы то остались живы, не смотря на свою проповедь, а других загубили. Это заставило меня сосредоточиться на свойствах бессмертной материи, искать утешения для всех умерших, для всякого органического и неорганического вещества. С 1902 г. я стал писать сочинение «Этика» и в работе пришел к поразительным и прекрасным выводам. Не будь этой ужасной «случайности», моя мысль пошла бы по другому руслу и не принесла бы того, что принесла». Так великий космист рассуждает о разумных толчках судьбы, которые направляют жизнь человека. Ледяным холодом космоса веет от этих слов отца, потерявшего сына. Видно, сам Циолковский вполне приспособился жить в этом безвоздушном пространстве «космической этики». И стал «гелиотрофным растением», для которого погибший ребенок — лишь вымерзшее лютой зимой семечко, а все человечество — требующий решительной прополки огород.

По словам Г.В.Флоровского, здесь мы имеем дело с «космической одержимостью»: «Чувство безусловной зависимости, всецелой определенности извне, полной вовлеченности и включенности во вселенский строй определяет утопическую самооценку и оценку мира». «Человек чувствует себя марионеткой внешних сил, органным штифтиком, шурупом, звеном всеобъемлющей цепи космического круговорота материи в пространстве и времени. Отсюда возникает чувство безволия и безответственности, пассивности по отношению к происходящему. Космически одержимый всегда ждет импульса, он спрашивает: что делать? Он ждет, «когда придут наши». Вполне серьезно он говорит о том, что в нем действует природа или космос, ему слышатся голоса, повелевающие сделать то-то и то-то. Космическая одержимость не означает бездействия. Скорее наоборот. Но только это действие, исходящее из внешнего импульса, служебное.

Космически одержимый не чувствует себя личностью, максимум отдельной особью вида или рода, индивидом, который не имеет субстанциональной устойчивости».

Эти симптомы характерны: «космический» или какой угодно другой одержимый действительно не принадлежит себе.

…Сам Федоров, который мечтал построить храм на Памире, где якобы находится могила Адама; который посвятил множество статей проблемам кладбищ и созданию правильно организованных некрополей, умер, конечно, даже не подумав об исповеди и причастии. «Похоронили Н.Федорова на кладбище московского Скорбященского монастыря (на нынешней Новослободской улице). И при расширении улицы в 1929 году (через год после того, как советская общественность торжественно отметила столетие мыслителя. — Ю.В.) могила этого кладбищенского философа вместе с другими могилами была беспощадно снесена его учениками-большевиками, а место упокоения утрамбовано под игральную площадку. Такова ирония судьбы учения и учителя, взявшего себе в голову тягаться с Самим Иисусом Христом».

Блаватская: слепое орудие

Малышку крестили, когда ей еще не исполнилось и суток от роду. Восприемница, трехлетняя девочка, «стояла рядом со священником, облаченным в длинные, ниспадающие складками ризы золотистого цвета. Обряд шел своим чередом, в монотонном чтении и пении, а горящий воск тем временем все сильнее наполнял зал своим горячим и тяжелым запахом. Девочка задремала; она села на пол, голова ее поникла, а язычок пламени с ее свечи наклонился к облачению старого священника. По обряду крещения нечистую силу предавали отречению и оплеванию; и в это время край облачения священника качнулся над свечой и вспыхнул. Прежде чем кто-то заметил это, его охватило пламенем. Священник, разумеется, был тяжко обожжен вместе с теми, кто поспешил к нему на помощь. Обряд был внезапно прерван». (22). Так крестили Елену Блаватскую.