Читаем Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 2 полностью

В очерке «Светлояр» (1890) Короленко писал: «Ежегодно “под Владимирскую” (23 июня) из Нижегородской, Владимирской, Вологодской губерний, даже из-за Перми, из-за Урала сходятся на берега Светлояра толпы людей, стремящихся хоть на короткое время отряхнуть с себя обманчивую суету сует и заглянуть за таинственные грани. Здесь, в тени деревьев, под открытым небом день и ночь слышно пение, звучит гнусавое чтение нараспев, кипят споры об истинной вере. А на закатных сумерках и в синей тьме летнего вечера мелькают огни между деревьями, по берегам и на воде. Благочестивые люди на коленях трижды ползут кругом озера, потом пускают на щепках остатки свечей на воду и припадают к земле и слушают».

На берегу озера Светлояра в который уж раз прислушивается Короленко к религиозным толкам, видит в руках мужиков толстые фолианты, вглядывается в возбуждённые лица раскольников. Далека от взглядов современного интеллигента эта книжная премудрость, утомительна для его ума кажущаяся бесполезной и бесплодной религиозная схоластика. Тяжёлые, нерадостные впечатления от ночных бдений мужиков по поводу «невидимого, но страстно взыскуемого града» выносит он с собой на берег вольной реки Ветлуги.

В рассказе «Река играет» (1891) вдруг совершается чудо. Вода прибывает в Ветлуге, и паводок хлынул из тех лесных дебрей, где шли бесконечные народные споры и где копилась до времени живительная влага. Для рассказчика эта связь пока ещё не ясна; она едва-едва брезжит, чуть-чуть просматривается… Грустные мысли, казалось бы, ещё более укрепляются при знакомстве с перевозчиком Тюлиным, человеком по-своему милым и родным, но безалаберным и ленивым, вечно находящимся во власти похмельной тоски. Тупой фанатизм и нетерпимость – с одной стороны, и унылая апатия – с другой… Так думает российский интеллигент о состоянии крестьянской жизни.

Однако последующий ход событий круто меняет его представления. В минуту опасности, когда взыгравшая Ветлуга грозит парому бедой, преображается перевозчик Тюлин. Просветляется его взгляд, в голосе звучит решительность и твёрдость. В безвольном с виду человеке просыпается чувство личной ответственности, умение энергично и смело принимать единственно правильное решение.

Характер Тюлина в рассказе символичен. Горький считал его «убийственно похожим вообще на русского человека – героя на час, – в котором активное отношение к жизни пробуждается только в минуты крайней опасности и на краткий срок». Однако Тюлин символичен у Короленко в такой же мере, в какой символичен широкий разлив играющей реки. А вместе с нею празднует своё освобождение и весёлая артель сплавщиков, зажёгшая огни на крутом берегу. Через общение с Тюлиным прозревает рассказчик: за внешним однообразием народной жизни открывается ему неисчерпаемая сложность, неожиданность, глубина. Взыграла полноводная народная река – и вот уже никто, кроме самого народа, не может справиться с её течением. И мужики-раскольники, наводившие на героя грустные мысли вчера, в лесных дебрях у озера Светлояра, сегодня утром, на берегах разыгравшейся Ветлуги, кажутся ему богатырями.

Летом 1893 года Короленко совершает путешествие в Америку на Всемирную выставку в Чикаго. Он посещает Нью-Йорк, знакомится с еврейской земледельческой колонией Вудбайн, любуется Ниагарским водопадом. Здесь вызревает замысел повести «Без языка» (1895), написанной на американском материале, но отражающей очевидные признаки русского общественного подъёма. Через всю повесть лейтмотивом проходит ключевое слово – «свобода». Как магический зов, оно увлекает крестьян Волынской губернии из родных мест за океан, в Америку. Смыл этого слова мужики не понимают, но «было в этом слове что-то такое, о чём как будто бы знали когда-то в той стороне старые люди, а дети иной раз прикидываются, что и они тоже знают».

Есть скрытая параллель между судьбою этих мужиков и судьбою Петра Попельского в «Слепом музыканте». Инстинктивное, стихийное стремление к свободе, подобно такому же стремлению к свету, заложено в душу человека природой или Богом. Его ничем нельзя искоренить и никому не удастся заглушить. Смутное чувство свободы пробивается в душе Матвея Лозинского, когда на корабле, по пути в далёкую Америку, он вглядывается в таинственную глубину моря.

«После Лозинский сам признавался мне, что у него в то время были такие мысли, которые никогда не заходили в голову ни в Лозищах, когда он шёл за сохой, ни на ярмарке в местечке, ни даже в церкви. Там всё были обыкновенные мысли, какие и должны быть в своём месте и в своё время. А в океане мысли были все особенные и необычные. Они подымались откуда-то, как эти морские огни, и он старался присмотреться к ним поближе, как к этим огням… А как только он начинал их ловить и хотел их рассказать себе словами, – они убегали, а голова начинала болеть и кружиться».