Баркас «Трилитак» мягко поднялся вверх и плавно набрал высоту, идя навстречу кораблю с острова Такль, пришедшему на призыв Корнелиса. На крошечном откидном столике стояла корзинка, в которой снова спал Сидба, хранитель ключа и друг. Корнелис первый раз увидел остров Фрамталяс с высоты рыбьего полета и прошептал, тихо-тихо, прощаясь, незамысловатые строчки:

Елена Клещенко. Гюда, самолетная томте

– Ни стыда у тебя, ни совести, – сказал отец. Ругался он редко, вышло – как топором отрубил, и у Гюды в сердце что-то оборвалось. – Яйцо нахлобучила и рада? Где это видано, чтобы девица летала по небу!

Гюда подвигала шлем на голове. Толстый, будто тыквенная корка, с мягкой подкладкой, с заостренным темечком. Не такой фасонистый, как тот, что носит Карл Седерстрём, Летающий Барон, зато надежный, защитит голову в случае чего.

– Летают, батюшка, – ответила она спокойным голосом. – В Америке и в Англии есть авиатриссы, про них и в газетах пишут.

– В газетах. – Отец яростно засвистел пустой трубкой. – В них не то еще пишут. А я тебе скажу: не бывало такого, чтобы девица из Энарсонов жила в доме с авиатриссами. Авиатриссы… слово-то какое французское, у нас они проще называются.

Гюда тоже засопела, набычилась – острой верхушкой шлема вперед, как будто забодать собралась родного отца. Норовом они могли бы помериться.

– Те женщины, батюшка, называются метрессы, вы спутали. Авиатрисса – женщина-авиатор.

– Женщина! – отец ударил кулаками по коленям. – Авиатор! Соплюха! Слишком нарядная стала, чтобы молоть зерно, а?

Гюда с достоинством промолчала. Только щекам стало горячо.

– Да что ты понимаешь в этих штучках-дрючках?!

– Уж побольше тебя!

Не хотела грубить отцу, само вылетело. Так правда же.

* * *

У нее и в мыслях ничего подобного не было, когда матушка вдруг сказала, что в воскресенье они с тетушкой управятся на постоялом дворе сами, а Гюда, малышня и отец могут вместе с людьми пойти в Какнес (так она до сих пор называла Гардет) смотреть полет аэроплана. Гюда не очень-то и хотела, летящий аэроплан она уже видела один раз, и вообще все эти автомобили, поезда и пароходы не особо ей нравились. Девушка поумнее Гюды догадалась бы, в чем тут суть, когда матушка дважды повторила, что Нильс, внук ее троюродного брата, тот, что состоит при кавалерийских конюшнях, всё там до тонкости знает, видел все полеты, и чтобы они непременно его нашли, он им всё покажет. Можно подумать, хитрая наука – отыскать в небе аэроплан!.. Или хотя бы тогда, когда матушка велела ей надеть свежую рубаху, торжественно распахнула сундук, выложила на лавку новенький черный лиф и почти новую полосатую юбку, а тетушка достала из шкатулки свое ненаглядное золотое ожерелье, что помнило чуть ли не первых людей на берегу пролива и приносило удачу. Нет, Гюда не поняла. Только расцеловала матушку и тетушку за то, что они ее так любят. А вышло – на прощание.

Отправились, как только люди вернулись из церкви. Чтобы не бить ноги зря, поехали в пролетке, которая везла жену и дочек Хансена, местного богача. Отец хотел на телегу, Гюда отговорила: Хансениха с девочками точно едут смотреть полет, а телега свернет на рынок, это раз, а два – у пролетки рессоры. Или он хочет, чтобы Хильдур опять вырвало, а мальчишки набили шишек?

Городские господа в сюртуках и шляпах, из тех, что «изучают народные верования и суеверия», спорят, какого роста томте: три фута, или три дюйма, или всего один дюйм. Спор этот пустой. Иногда нужно быть больше – иначе как управиться с лошадью и коровой? Иногда нужно быть меньше – иначе как починить маслобойку или достать из мышиной норы ложку, которую запихал туда хозяйкин сынок? Да и спрятаться как? Они отлично поместились под сиденьем кучера, все семеро – Гюда с папашей и пятеро старших мелких. Будь кучер менее трезвым, отец поехал бы на лошади, но с утра не рискнул. К тому же и мальчишки запросились бы, а им еще рано.

Весело ехать в темноте, когда ничего не видишь, кроме светлых щелей, а только слышишь и чувствуешь дорогу под колесом. Вот качнуло на крупном камешке, вот, должно быть, куст боярышника на обочине – вскипело воробьиное чириканье. Встречный стук копыт – старая кобыла, за ней скрипит телега. А вот и понтонный мост из Торсвика в Ропстен – копыта застучали звонко, а снизу гулко ударила волна, запахло морской пеной… И снова мягкая немощеная дорога предместья, и скоро свет в щелях позеленел – въехали в рощу.