Читаем Ромашка полностью

Человек снова тяжело вздохнул и начал быстро перелистывать бумаги. Тут было несколько заполненных тем же женским почерком анкет, копии метрики, паспорта, комсомольского билета, справки о медицинском освидетельствовании, табели с отметками об успеваемости, различные рапорты, сообщения и другие документы. Заметки на последнем листе, озаглавленном «Прохождение службы», обрывались записью: «28.02.1942 г. по приказу Обходчика выбыла из Ракитного в распоряжение Грозы. Документами не обеспечена».

Левая, обезображенная шрамом рука разгладила лист, правая взяла ручку и обмакнула перо в чернила. Через несколько секунд на листе появилась новая запись: «6.03.1942 г. в группу Грозы не прибыла. Следы потеряны. Дан приказ вести энергичные розыски, сделать все возможное для спасения».

Человек уложил бумаги, завязал тесемки и, взяв папку, отошел от стола. Хлопнула дверца сейфа, мягко щелкнули под бородкой ключа пружины хорошо смазанных замков.

2. СТРАННЫЙ ТРОФЕЙ

Три дня буйствовала метель. Казалось, ветер дул со всех направлений, яростно швырял, сталкивал, закручивал в воздухе полчища снежинок. Деревья раскачивались из стороны в сторону, скрипели, стонали, наклоняясь к земле; ветер на все лады высвистывал в их голых ветвях, взвизгивал, завывал в трубах хат, рвал ставни. Ночью этот неуемный шум изводил майора Гротенбаха — командира карательного отряда гитлеровцев, обосновавшегося со своим штабом в селе Сосновка. Телефонная связь с окрестными селами была прервана, и майор испытывал такое чувство, будто он и его солдаты находились на маленьком острове посреди разбушевавшегося снежного моря и были отрезаны от всего мира.

Опасаясь, что в такую погоду партизаны могут напасть на отряд, майор Гротенбах лично проверял усиленные посты охраны, расставленные вокруг села. Днем и ночью по улицам ходили облепленные снегом патрули. Днем и ночью на кухне в доме местного священника, занятом под штаб (священника заставили перейти в соседнюю хату), пылал в плите огонь. Механики то и дело заливали кипяток в радиаторы двух стоявших у ворот танков и прогревали моторы на холостом ходу.

Все эти меры предосторожности были разумными, вполне оправданными, но чрезмерное беспокойство майора Гротенбаха не могло остаться незамеченным и как–то невольно передавалось его подчиненным. К концу третьего дня нервы каждого солдата и офицера напряглись до предела.

Не успевал окоченевший солдат как следует отогреться в хате, выпить горячего кофе, как ему снова приходилось отправляться в наряд. Два часа, проведенные в кромешной тьме на морозном, пронизывающем не только тело, но и душу ветре, казались вечностью. Никто в отряде не высыпался по–настоящему, у многих оказались обмороженными пальцы на ногах, щеки, уши, носы. Особенно доставалось танкистам: по приказу майора члены экипажей поочередно дежурили ночью в машинах. Толстая броня защищала их от ветра, но мороз в танках ощущался сильнее.

Мерзкая, отвратительная, страшная погода!

Наконец, утром четвертого дня ветер начал утихать. Из разорванных туч выглянуло солнце и осветило девственно белую равнину. Вид тихих, пустынных, занесенных снегом полей действовал успокаивающе. Ночные страхи исчезали, нервное напряжение спало. Гротенбах отменил патрулирование по улицам и раза в три уменьшил количество сторожевых постов. Но желанный отдых еще не наступил: большие группы солдат и полицаев вышли из Сосновки по различным направлениям для проверки телефонных линий и устранения повреждений.

Вскоре связь с несколькими селами была установлена.

После полудня в Сосновку начали прибывать сани с арестованными крестьянами. Для гитлеровских офицеров и штабной переводчицы Анны Шеккер начался обычный трудовой день: допросы, побои, пытки, допросы.

После захода солнца майор приказал выстроить солдат на площади у церкви для вечерней поверки. Отряд построили на расчищенном от снега месте плотным четырехугольником, состоящим из нескольких шеренг. Невдалеке за церковной оградой виднелись на высоких тополях трупы повешенных. Купол церкви, деревья и трупы казались угольно–черными, плоскими, точно были нарисованы тушью на стылом бледно–зеленом небе.

В тот момент, когда Гротенбах вышел на крыльцо и раздалась команда «Смирно!», в село влетел обоз из семи саней, запряженных парами бойких мохнатых и курчавых от инея лошадей. Ездовые в полушубках с белыми нарукавными повязками полицейских, с карабинами через плечо стояли на коленях, размахивая кнутами, лихо покрикивая на лошадей, и пьяными голосами орали песни. На санях, окруженные конвоирами, лежали под ряднами какие–то, видимо, связанные по рукам и ногам люди.

Солдаты и полицаи поста, выставленного на околице, грелись в крайней маленькой хате. Заслышав конский топот, крики, песню, хохот, они, захватив оружие, выбежали во двор, но опоздали — трое саней уже пронеслись мимо.

— Стой, черти! Хальт! Хальт!