Читаем Романески полностью

Прежде у меня были небольшие усики, которые мне самому казались, пожалуй, скорее смешными, но с которыми я бы не расстался и которыми не пожертвовал бы ни за что на свете из-за некоего предрассудка фетишистского характера, под тем предлогом, что я никогда их не сбривал с тех самых пор, когда у меня на губе появился первый пушок, а случилось это в самом начале «странной войны». В то время мне было семнадцать, у меня были слишком длинные, вечно с самого утра спутанные, взлохмаченные волосы, потому что мне приходилось проделывать довольно утомительный путь по крутым каменистым тропинкам, а потом — по отполированным временем булыжникам и гранитным плитам улочек от долины Керангоф до лицея в Бресте. Путь был и в самом деле неблизкий: полчаса бегом, так как я всегда опаздывал, под дождем, при норд-весте, дувшем порой с такой силой, в особенности в районе старого разводного моста, что подвижные его части дрожали, ходили ходуном и раздвигались в стороны, пусть и на мгновение, но все же этого мгновения было достаточно, чтобы испытать острое чувство тревоги, ибо металлические зубцы сцепления, обычно глубоко погруженные в асфальт, вдруг превращались в движущиеся ступени, а порой даже образовывалась дыра, пустота, через которую было видно, как внизу, в нескольких десятках метров, плещется вода, и случалось это на самой середине реки, где в то время выстраивались в ряд миноносцы. Мне кажется, что я уже писал об ощущении разверзшейся под моими ногами пропасти с зыбкой, вечно волнующейся толщей воды, но я уже не помню, где именно, быть может, в «Резинках».

Когда большой мост бывал закрыт для движения из-за слишком сильного шторма или в момент разведения (кстати, его очень медлительный механизм приводили в движение вручную матросы, числом около дюжины, которые с превеликим трудом вертели тяжелый кабестан), нам приходилось спускаться к самому берегу и переходить через реку по так называемому малому мосту, представлявшему собой ряд соединенных друг с другом цепями плотиков, чтобы затем взобраться по крутому склону противоположного берега до самого верха прибрежных утесов, где и был нашими предками возведен город; разумеется, приходилось нестись во весь дух, чтобы наверстать упущенное время. Мне теперь представляется, что мои еле-еле пробивающиеся усишки только усиливали впечатление неухоженности, небрежности, растрепанности и растерзанности, коими веяло от моей физиономии и вообще всей фигуры, ибо мои маленькие приятели из выпускного класса лицея с математическим уклоном прозвали меня Распутиным (сокращенно — Распу), что сейчас меня искренне смешит, потому что воздушная, вся какая-то прозрачная Ариэль Д.^П1 только что предложила мне сыграть эту роль в качестве актера в фильме, к которому она как раз пишет сценарий, постановку которого обязательно должна обеспечить.

А почему бы и нет? Ведь находятся же люди, надевающие на меня эту дьявольскую маску, в то время как сам себя я считаю человеком веселым, улыбчивым, сдержанным и осмотрительным. Разумеется, я вижу, что у меня лицо человека чувственного, из-за толстогубого рта и из-за носа с горбинкой, да еще с большими открытыми ноздрями, но я гораздо более близок к какому-нибудь крестьянину из Оверни, кутиле и гуляке, любителю плотских наслаждений, чем к одержимому бредовыми идеями прорицателю-фантазеру, к тому же явно помешанному. Скорее уж я с большей охотой соглашусь в крайнем случае признать некоторое сходство с Омаром Шарифом в роли доктора Живаго, в особенности заметное на фотографии, часто появляющейся в газетах, где я снят на фоне моря на Лонг-Айленде под Рождество: я, закоченевший от стужи, стоически позирую для одного из агентств, закутавшись в шубу с огромным воротником.

Я также припоминаю, что ради того, чтобы посмеяться над письмами с отказами, которые получал молодой актер, — кинематографисты писали ему о его «амплуа», — так вот, этот молодой и красивый артист послал мне (или послал во второй раз, как он утверждал), увеличенную копию с мгновенной фотографии, сделанной в Тунисе во время съемок «Эдема», на которой моя физиономия старого, утомленного жизнью и трудами феллаха выглядела еще более впечатляюще из-за сломанных или вообще выбитых за несколько месяцев до того в ходе кровавой стычки в Словакии передних зубов. К этой фотографии он добавил письменный категорический отказ в ангажементе, на который я предположительно претендовал при конкурсном распределении ролей: в письме сообщалось, что режиссер «представлял себе Гамлета более юным, более светлым, гораздо менее восточным по типу, короче говоря, гораздо более близким к арийцу». В другой раз мне вполне серьезно предлагали роль клошара-резонера, рухнувшего на скамейку в метро рядом со своей литровой бутылью дешевого вина.