Читаем Романески полностью

Я подхожу к шкафу, чтобы притворить дверцу, обычно поскрипывающую в конце этой процедуры, и таким образом получаю возможность рассмотреть себя получше, с близкого расстояния, причем я могу рассматривать свое отражение, проступающее из мрачных глубин зеркала, сколько мне хочется, в свое удовольствие. Густые растрепанные, всклокоченные волосы, в которых едва-едва начала пробиваться седина, скрывают под свисающими вперед кудрями лоб почти по самые глаза (какого-то неопределенного цвета, цвета коричневатых морских водорослей). Правда, своеобразной преградой, отделяющей кудри от глаз, служат густые мохнатые брови, изломанные, как у нас говорят, домиком, причем непокорный длинный пучок волосков правой брови залихватски поднимается к виску, что придает моему лицу такое же выражение, какое можно увидеть на японских эстампах у корчащих грозные рожи японских самураев. Усы и большая, тоже довольно густая борода, где седых волос еще меньше, чем в шевелюре (кроме одного очень точно очерченного посеребренного участка, словно к нему прикоснулся кистью художник, участка, подчеркивающего линию подбородка слева), скрывают почти все остальные части лица, и из этой буйной растительности торчит только очень заметный нос, выпуклый, с большой горбинкой, доставшийся мне от матери и фигурирующий в семейных преданиях под названием «носа семейства Перье».

Семейная летопись также хранит на своих страницах краткое изложение истории, связанной с паспортом, который моя мать выхлопотала себе, чтобы отправиться в начале 30-х годов в Марокко (ее многодневное путешествие по железной дороге через весь неизвестный ей юго-запад Франции, Пиренеи, всю Испанию и Гибралтар были в наших глазах тогда подвигом первооткрывателя), — и все это она проделала для того, чтобы провести несколько дней со своей закадычной подругой, переместившейся вместе со своим зубоврачебным кабинетом из Бреста в Рабат и оплатившей матери билет на поезд. «Нос с горбинкой, резко выступающий, глаза желтые» — так гласила запись в официальном документе, и эта отнюдь не лестная для матери формулировка была тотчас же раз и навсегда принята папой на вооружение, ибо ему казалось, что она наилучшим образом описывает образ демонической хищной птицы, в котором он охотно выводил свою супругу в сценариях эксцентрических комедий, то ли нарочно создавая ощущение, что он ее побаивается, то ли побаиваясь ее на самом деле.

Время от времени, когда я ощущаю необходимость для «выхода в свет» или для встречи с кем-либо привести в порядок свою физиономию, внешнему виду которой я обычно придаю мало значения, я высвобождаю из плена волосяного покрова губы (асимметричные, как у моего отца), прибегая всякий раз к помощи ножниц и бритвы, а также оголяю верхнюю часть щек, над скулами и чуть ниже. Однако, надо признать, я пренебрегал этой скучной и неприятной обязанностью на протяжении более трех недель, как это часто со мной случается, когда я живу одиноким затворником в городе или уезжаю за город и только пишу и работаю в саду. В те дни, когда я совершаю все же эту процедуру и смотрю на свежевыбритые участки лица, которые обычно у человека всегда гладко выбриты, я очень отчетливо различаю слева возле рта, как раз под нижней губой, один из маленьких шрамов, оставленных мне на память чехословацкой полицией, тонкую искривленную линию, подчеркивающую разрыв тканей от ударов кулаками, я вижу своеобразную трещину, словно разлом горных пород в теле земли, пока еще не слишком заметную и не очень чувствительную, но все более отчетливую с возрастом.

Все с той же левой стороны, как раз под скулой, я различаю след от другой раны, след, который долгое время был очень заметен: этим шрамом я обязан уху деревянной лошадки, полвека назад буквально проткнувшему мне щеку, но этот шрам блекнет все больше и вскоре, наверное, совсем исчезнет. Однако я полагаю, что эти подозрительные отметины и шрамы на моем лице будут меньше бросаться в глаза по мере того, как будут увеличиваться и становиться все более темными коричневатые и черноватые пятна — признаки старости, похожие на те, что холодная осень оставляет на листьях роз. Я стал отращивать бороду всего лишь несколько месяцев спустя после скандального случая в Братиславе, примерно в то время, когда должен был выйти или вышел «Проект революции в Нью-Йорке», и сделал я это по совету Катрин, которая находила, что у меня вялое, мягкое лицо, лицо рохли и размазни, лишенное значительности, силы и обаяния, не привлекающее внимания и, наконец, просто нефотогеничное, а ведь для писателя наших дней, согласитесь, это изъян немалый и весьма досадный.