Читаем Романески полностью

Трудно составлять краткую справку к автобиографическому произведению, да еще столь объемному, как «Романески» Алена Роб-Грийе (род. 1922). Казалось бы, что можно добавить к сотням страниц этого оригинального, небывалого по жанру («чего-то романоподобного» — так с определенной долей ироничной условности можно перевести романески) произведения, начинающегося к тому же многообещающим заявлением автора, что он всегда писал только о себе? Такое утверждение в устах писателя, многократно обвинявшегося в обезличенности, шозизме, эвакуации из художественного текста всего субъективного и вообще человеческого, должно бы отбить всякую охоту к выявлению в его творчестве и судьбе некой красной нити, поиск которой и составляет предмет подобных «введений в примечания».

С другой стороны, в отличие от кумира всех новороманистов Флобера, гордившегося тем, что из его произведений, как и из пьес Шекспира, нельзя узнать об их авторе ничего, Роб-Грийе, ранее не комментировавший попытки исследователей сопоставить прожитое и написанное им, дал в «Романесках» ключ ко многим тайнам своих обманчиво неглубоких, призрачно-прозрачных — как музыка любимого им Дебюсси — книг, в первую очередь связанным с тем, в чем люди признаются крайне неохотно, что неудивительно, поскольку о подобных вещах обычно рассуждают в зале суда или кабинете психиатра. В свете этого велик соблазн заострить, карикатурно утрировав, отчетливо ощутимую маргинальность Роб-Грийе, представив его очередной реинкарнацией (или клоном) «божественного маркиза». Не менее соблазнительны, по прочтении «Романесок», и другие сближения: «ироничный Кафка», «французский Набоков», «фантазматический Пруст», «китчевый мифотворец», «извратитель автобиографии», «вернувшийся блудный сын Традиции». Но все эти, и любые другие, сравнения не только «хромают», но и нисколько не приближают нас к сердцевине этой загадочной книги — ответу на вопрос: зачем и о чем она написана?

Итак, зачем? В мире Роб-Грийе можно задаваться любыми вопросами, главное — не забывать о невозможности одного, и однозначного, ответа на них. Сам Роб-Грийе призывал видеть в трилогии «Романески» завершение своей писательской карьеры, что было безошибочно с точки зрения книгоиздательского маркетинга, но и старомодно-кокетливо — как прощальное «Merci» Кармазинова в «Бесах». Лукавое жеманство престарелого демона Нового Романа вновь проявилось в названии романа, которым он «вернулся» в литературу — «Реприза» (2001). Так что «большого финала» из «Романесок» не вышло. Другое объяснение причин написания «Романесок» — и снова предложенное самим автором: «В то время, когда теории Рикарду, постулировавшие отсутствие автора в книге, только начали распространяться, я сказал себе: ах вот как! Ну что ж, теперь об авторе поговорю я! Хватит говорить о „тексте“, „текстуальности“, ведь я тоже в какой-то степени автор, писатель».

Но как может судить любой, прочитавший «Романески», разговора «о времени и о себе» из них не получилось. Они скорее «тексты, болтовня о том о сем (causeries), разговоры» (так сам Роб-Грийе определил жанр «Путешественника» — вышедшей в 2001 году книги его журнальных публикаций за пятьдесят с лишним лет) на плотном «эротекстуальном», по выражению одного из критиков, фоне. Эта «болтовня» предполагает наличие у читателя некоего минимального уровня осведомленности об основных тенденциях мирового искусства XX века, без которой бездонная глубина устремленных друг в друга зеркал «настоящего» и противостоящих ему одинаково проблематичных «прошлого» и «вымышленного», исчезает, прячется за амальгамой текста.

Тогда попробуем ответить хотя бы на второй вопрос: о чем «Романески»? Но трилогия, как, впрочем, почти все книги не только Роб-Грийе, но и других новороманистов, ускользает из сетей журнально-критического «краткого пересказа содержания». И не потому, что у нее «нет ни начала, ни конца, ни героев, ни сюжета» — в чем обычно упрекали Новый Роман; все это — причем с насмешливой иезуитской изощренностью — на сей раз выписано многоопытным романистом, заманивающим критика в ловушку обещанием «сеанса магии с последующим ее разоблачением». Продолжая параллели с булгаковским романом, заметим, что автор «Романесок» постоянно выскальзывает из объятий критика, представая то под личиной Жоржа Бенгальского, то в облике премудрого искусителя, то выходя на арену в опасном аттракционе, то сливаясь с толпой простодушных зрителей. Понятно, что от этого протеического Повествователя не дождешься внятного ответа на вопрос об увиденном (а известное с 1950-х годов мастерство Роб-Грийе как гравера обогащается в «Романесках» сочностью академической официозной живописи и дерзостью авангарда) спектакле.