Читаем Романески полностью

Однако вследствие частого в современной литературе противоречия, одна из формальных тем, наиболее охотно используемых Русселем, — это как раз тайна: поиски утаенного сокровища, неизвестное происхождение какого-нибудь персонажа или какого-либо предмета, всевозможные загадки, которые поминутно задаются как читателю, так и героям — в форме шарад, ребусов, абсурдных на первый взгляд конструкций, зашифрованных фраз, ящиков с двойным дном и т. д. Потайные ходы и выходы, подземелья, незримо соединяющие два как будто не связанные между собой места, внезапные откровения по поводу спорного родства пронизывают этот рационалистический мир в лучших традициях черного романа, преображая на миг геометрическое пространство положений и измерений в новый «Замок в Пиренеях». Но нет: тайна здесь всегда слишком хорошо контролирует себя. Загадки не только излагаются чересчур ясно, анализируются с чрезмерной объективностью и излишне утверждают себя в качестве загадок, но и их решение, после более или менее долгого обсуждения, будет найдено и подробно разобрано, причем опять-таки с величайшей простотой, если учесть крайне сложное переплетение всех нитей. Познакомившись, например, с невероятной машиной, мы тут же получаем право на подробное описание ее работы. Вслед за ребусом всегда идет его разъяснение — и порядок восстанавливается.

Он восстанавливается настолько, что объяснение делается, в свою очередь, бесполезным. Оно так хорошо отвечает на поставленные вопросы, так полно исчерпывает тему, что в итоге начинает, кажется, дублировать самоё машину. И даже когда мы видим, как и с какой целью работает эта машина, она все равно остается верхом нелепости: таков знаменитый копёр, служащий для составления декоративных мозаик из человеческих зубов и использующий энергию солнца и ветра! Разложение целого на мельчайшие детали, полнейшее соответствие этих деталей выполняемой ими функции создают чистое зрелище бессмысленного действия. И снова чересчур прозрачное значение оборачивается абсолютным отсутствием ясности.

А то еще нам предлагают набор предельно бессвязных слов, помещенный, к примеру, у подножия статуи — которая, кстати, и сама имеет множество обескураживающих (и преподнесенных именно как таковые) особенностей; затем нам пространно объясняют смысл (всегда непосредственный, буквальный) фразы-загадки и то обстоятельство, что она прямо относится к статуе, причудливые детали которой оказываются при этом совершенно необходимыми… И эта цепочка объяснений, необычайно сложных, изобретательных и «притянутых за волосы», кажется столь смехотворной и неудовлетворительной, что тайна как будто сохраняет всю свою непроницаемость. Но теперь это уже промытая, выпотрошенная, ставшая невыразимой тайна. Непрозрачность не скрывает больше ничего. Впечатление таково, что вы нашли запертый ящик стола, а потом и ключ к нему; ключ идеально подходит к ящику, вы легко его открываете. Ящик пуст.

Сам Руссель, как видно, немного ошибся насчет этого аспекта своего произведения, полагая, что заставит толпы людей бежать со всех ног в Шатле, чтобы следить за водопадом увлекательных (по его мнению) загадок и за тем, как терпеливый и хитроумный герой решает их одну за другой. Увы, автору пришлось скоро лишиться своей иллюзии. Впрочем, такой исход нетрудно было предвидеть. Ибо в действительности перед нами загадки, поставленные в пустоте, конкретные, но теоретические поиски, в которых отсутствует элемент случайности и которые поэтому не могут никого поймать в ловушку. Ловушки между тем расставлены на каждой странице, но нам всего лишь демонстрируют их в действии, показывая все пружины и объясняя, как не стать их жертвой. Впрочем, даже если читатель не привычен к русселевским механизмам и к неизбежному разочарованию, которое следует за разоблачением, то он будет сразу поражен полнейшим отсутствием какого-либо анекдотического интереса — полнейшей белизной предлагаемых его вниманию тайн. Перед нами опять или совершенное отсутствие драмы, или игрушечная драма со всеми ее условными аксессуарами. А потому, независимо от того, ошеломляют или нет рассказываемые истории, уже то, как они представлены, наивность замечаний (вроде такого: «Все присутствующие были чрезвычайно заинтригованы тем обстоятельством, что…» и т. п.), наконец, стиль, максимально удаленный от элементарных правил хорошего саспенса, не могли бы не отвратить самого благожелательного любителя чтения от всех этих изобретателей — потенциальных участников какого-нибудь научно-фантастического конкурса Лепина^П6 — и от фольклорных страниц, упорядоченных, как процессия марионеток.