Читаем Романески полностью

Действительно, с тех пор как Бог умер, происходит бесконечное дробление, разложение, распад самого бытия. Но бытие не исчезнет бесследно, оно вскоре начнет черпать новые силы в недрах этой катастрофы, этого вроде бы окончательного и бесповоротного краха. В самом деле, строительство чего-то нового на развалинах старого вовсе не означает частичного восстановления этого старого и построения какой-то новой стройной, когерентной системы, где все части будут идеально взаимосвязаны и подогнаны друг к другу, так, словно ничего и не случилось, словно никакого распада и краха вовсе не было. Нет, напротив, строительство нового на развалинах старого предполагает, что уже разрушенные, превращенные в прах и пыль понятия, в том числе и само понятие „развалины“, будут использованы в качестве некоего фермента для новой жизни, которую еще только предстоит придумать, жизни легкой и свободной, еще никем не управляемой и не регламентированной.

Так почему же вы оплакиваете потерпевшие кораблекрушения общинные идеологии, вроде итальянского или германского фашизма или социализма на русский или французский лад? Это ведь столь же бесполезно, как и слишком долгая сосредоточенность на проблеме совершенно невообразимого и непостижимого поражения, полного разгрома и беспорядочного бегства нашей армии в течение нескольких солнечных июньских дней 1940 года, не так ли? Точно так же бесполезно и подробно останавливаться на рассмотрении вопроса о причинах внезапного краха и развала колониальных империй, тех самых империй, что в наших школьных атласах радовали глаз успокаивающими обширными пятнами „цивилизаторских, просветительских“ пространств, сиреневых у Франции и розовых у Англии. И кстати, также не надейтесь укрыться под обманчивым крылышком одного из трех божеств, якобы имеющих общее происхождение, что сейчас оспаривают друг у друга развалины Иерусалима. Несмотря на то, что везде толпы верующих горланят в их честь славословия и падают ниц, чтобы навязать всем и вся диктатуру служителей культов этих божеств, всем прекрасно известно, что это три мертвых бога.

Почившая, как и многое другое, древняя идея главенства и превосходства смысла — эта упраздненная, уничтоженная за ненадобностью безделушка — оставила наш разум в веселеньком состоянии медленного дрейфа без руля и без ветрил в неведомые дали: многочисленные сгрудившиеся вокруг нас значения (потому как внутри нас самих нет более ничего, кроме проекта, то есть чего-то, что можно „выбросить вовне“, а следовательно, нет ничего, кроме пустоты, „неизменно и всегда образующегося в будущем пустого промежутка“), как целые, так и дробные, а также и заблудшие, сбитые с толку, растерянные знаки, постепенно и последовательно утратив свою экуменическую монолитность, свою тоталитарную сплоченность и солидарность, вскоре разлетелись в разные стороны, распались, расщепились и превратились в некое скопление все более и более дробящихся элементарных частиц, неустанно совершающих беспорядочное движение в поисках возможных соединений, компоновок и знакосочетаний с себе подобными, соединений временных и нестабильных; в ходе этих бесконечных перемещений, слияний и распадов выделяется огромное количество энергии, и процесс этот лишен как финальности, так и целесообразности, а заодно и целенаправленности.

Таким образом Новый Роман не является больше романом длящегося времени, нет, напротив, это роман мгновения, быстротечного, хрупкого, неустойчивого. Его заполненное руинами пространство становится именно тем местом, где совершаются различные обмены и устанавливаются связи, порой весьма странные, где происходит довольно странная, парадоксальная передача энергии и осуществляются столь же парадоксальные перемещения субъектов, где происходят сомнительные сражения, одерживаются воображаемые победы или наносятся воображаемые поражения, и все эти события и явления только и определяют и подчеркивают основательность и надежность уже констатированных фактов и мгновенную точность отображения материальных деталей, чья роль во всем процессе остается довольно проблематичной. На самом деле героическая эпоха верований и убеждений завершилась, будь то в политике или в святости религии, в литературе или на полях сражений.

Итак, прощайте, прекрасные рыцари в белых доспехах. Прощай, Говейн, прощай, Тристан, прощайте, Ланселот, Галахад, де Коринт, прощайте, Сигурд и Брунгильда, Персиваль из Галлии и король Артур!..

Вновь застыв с занесенным и повисшим в воздухе над бесчисленными исчерканными листочками пером, граф Анри отпускает свои мечты (свои скорби? свои раскаяния? свои угрызения совести?) блуждать в глубь времен. Он переводит взгляд с рассыпавшихся под его усталой рукой листков на подернутые зыбью морские просторы и уносится назад, к призрачным воспоминаниям о войне.

На сей раз дело происходит не в прекрасные дни лета 1940 года и не в дождливые, промозглые дни осени 1914-го^П8.