Читаем Романески полностью

Затем девушка все же оборачивается ко мне и уже каким-то иным, неожиданно беззащитным, слабеньким голоском, так и не давая ответа на мои вопросы, произносит одну-единственную фразу:

— Ты находишься всего лишь в кинозале.

— Но здесь же ничего не видно! И никакого кино тут не показывают!

— Нет, показывают. Но ты ничего не видишь из-за густых удушающих паров.

— Если бы здесь показывали какой-то фильм, несмотря ни на что, мы должны были бы видеть разноцветные лучи, исходящие из кинопроектора, они непременно прошли бы сквозь туман, они бы двигались.

— Нет, мы не можем ничего видеть, потому что проектор находится по другую сторону экрана.

— Но мы к тому же и ничего не слышим: ни слов, ни музыки.

— А это потому, что сейчас показывают немой фильм.

В эту минуту один из зрителей-призраков на короткое мгновение оборачивается к нам, потревоженный, видимо, нашей болтовней, и бросает нам mezza voce³⁰ повелительное „Ш-ш-ш!“, странным образом сливающееся с ясными, звонкими, чистыми звуками капели.

Уж не записаны ли эти звуки на звуковой дорожке фильма-невидимки, что здесь сейчас вроде бы показывают? Я шепотом спрашиваю у моей спутницы, как называется произведение кинематографического искусства, которое мы якобы смотрим?

— Фильм называется „L'Année dernière“^П6, — в тон мне еле слышно шепчет она.

— А что это означает?

— Кто как понимает, все зависит от человека Можно истолковать как „последний год“, то есть последний год жизни, заключающий ход дней и событий; в таком случае речь идет о будущем, хотя и ограниченном временными рамками. Или, напротив, в этом названии можно усмотреть намек на прошлое, то есть истолковать его как „прошедший год“, только что завершившийся; ну а можно истолковать его и как „в прошлом году“, то есть год назад, день в день.

Именно в этот миг, заполняя собой все окружающее пространство, в зале раздается мужской голос, очень похожий на мой собственный, и у меня нет никаких сомнений в том, что вместе со звуками этого голоса начинается фильм:

— Вновь в который раз я продвигаюсь по зданию, возведенному в иной век…

Словно сон ребенка, одинокого и заблудившегося среди развалин, который не помнит, что он там делал и что искал, быть может, чьи-то следы или какие-то смехотворные „сокровища“, какую-нибудь тонюсенькую веревочку, скрученную восьмеркой, перочинный ножик с блестящим лезвием или тряпичную куклу, ребенку, не знающему, по какой причине и как долго он здесь находится. В одном из предыдущих томов этой летописи с невероятной и непостижимой хронологией я уже говорил, что развалины растерзанной бомбами старой Европы, ее обращенное в дым историческое прошлое вместе с одновременным полнейшим крахом всего того, что в моих глазах олицетворяли собой наши правые под предводительством Шарля Морраса (традиций, иерархии, дисциплины, государства и т. д.), а также, без сомнения, и кровавое и уже не впервые повторяющееся поражение (начиная с войны в Вандее и кончая лагерями массового уничтожения, построенными нацистами) прекрасных гуманистических идей просветителей, так вот, повторяю, именно это крушение всего и вся, которое я осознал в конце 40-х годов, могло быть главной движущей силой, побудившей меня принять определенное решение, — кстати, весьма странное для молодого инженера-исследователя в области сельского хозяйства, к тому же страстно увлеченного биологией, — решение бросить всю биологию с агрономией, чтобы заняться созданием проблематичной, ненадежной, подверженной влиянию различных случайностей романной архитектуры, чтобы, невзирая на испытываемый страх, обдуманно, а не слепо и безрассудно, построить на этих жалких развалинах, посреди облаков, пыли и тумана, под градом насмешек и под глухой треск все продолжающих рушиться стен нечто прочное, основательное, надежное, устойчивое.