Читаем Романески полностью

Нежный объект моего вожделения звался Марианной. Она играла, называя себя моей законной невестой, и под этим предлогом устраивалась у меня на коленях, чтобы целовать и обнимать меня со всякими ужимочками, улыбочками и тихим заговорщическим смешком, несомненно прекрасно сознавая, в какое состояние приводили меня ее проявления чувственности и даже сладострастия, ее половая зрелость, опровержением которой вроде бы служило ее кукольное тельце, и все же совершенно очевидная зрелость, столь ранним расцветом которой она была обязана влажной истоме и обволакивающей неге южных островов. Как раз накануне торжественной церемонии первого причастия той весной состоялась продолжительная и тщательная примерка воздушного платья — свидетельства девственной чистоты той, которой предстояло его надеть, а также всего того, что оно скрывало, и Марианна сочла для себя очень важным, чтобы я полюбовался различными предметами ее туалета, и настояла на том, а я могу сказать, что воспоминание об этом событии и по сей день остается в моей памяти как воспоминание об одном из пережитых мной «ангельских очарований».

Я вновь испытал те же чувства и ощущения, что пережил в детстве, на старом добром континенте в последние годы очень набожного католического правления Франко, перед большой витриной магазина в Мадриде, где были выставлены двенадцать первопричастниц с фарфорово-матовыми личиками, в различной стадии одетости (или раздетости, как вам угодно), потому что только на одной был весь полный, законченный туалет с кружевной вуалью из органди и венец великомученицы, а на остальных красовались различные его части, вплоть до самых красноречивых, то есть стимулирующих желание и порождающих множество специфических ассоциаций предметов женского белья, расцвеченных оборками, кружевами, тесемочками, бантиками, и все они, эти первопричастницы, застыли в весьма соблазнительных позах, как будто они предлагали себя (небесам, разумеется), со множеством жеманных ужимок и гримасок, должных выражать благоговейный экстаз. Поставив одно колено на черную скамеечку для молитв, обитую темно-красным бархатом, а другое колено опустив прямо на пол, что приводит к изящному изгибу поясницы и столь же изящному легкому выпячиванию бедер и зада, грациозный призрак Марианны с молитвенно сложенными ручками и запрокинутым личиком, на котором видны полузакатившиеся глазки, тайком бросает на меня тревожный, беспокоящий, двусмысленный взгляд. Видя в стекле витрины полупрозрачное полуотражение моего собственного лица, заросшего темной бородой, я стою там, погрузившись в грезы о моей малолетней, не достигшей возраста половой зрелости невесте, о ее глазах, фальшиво-невинных и лживо-простодушных, о ее вкрадчивых обольстительных улыбочках и чарующем смехе, о ее нежных и сладких губках. Если память мне не изменяет, сцена принесения в жертву двенадцати первопричастниц присутствует в «Проекте революции в Нью-Йорке»; что же касается позы коленопреклонения с раздвинутыми ногами, изогнутой спиной и выставленной вперед грудью, то она украшает жестокую сцену в фильме, на создание которого меня вдохновила «Колдунья».

Катрин казалась едва ли старше, со всеми ее детскими недовольными гримасками и надутыми губками, с ее размерами статуэтки, в тот день, когда я увидел ее впервые. Случилось это в Париже, на Лионском вокзале. Она стояла в дверном проеме вагона поезда, отбывавшего на Восток через Симплонский туннель. Дверь вагона была открыта. Я знал, что нам предстоит проехать весь путь вместе, в этом вагоне с купе без спальных полок, путь продолжительный и довольно сложный, в результате которого мы, при отсутствии болгарской визы (получить ее оказалось просто невозможно), должны были добраться до Стамбула через Загреб, Белград, Скопье, Салоники и Александрополь. Итак, на верхней ступеньке, ведущей в вагон, стояла хорошенькая маленькая девушка, почти девочка, явно входившая в состав нашей разнополой группы, девушка, о которой я еще ровным счетом ничего не знал, даже имени. Ступенькой ниже стоял парнишка помладше меня и как раз в эту минуту очень бесстыдно обнимал ее и целовал. Девочка-подросток охотно позволяла приятелю подобные вольности на глазах у всех и с видимым старанием возвращала ему поцелуи, томно прикрывая глазки, как и положено в подобных случаях. «Хорошая добыча для сатира», — подумал я, припомнив цитату из Раймона Кено.