Читаем Романески полностью

К югу от дома, там, за нагими деревьями, не удержавшими на своих ветвях слишком нежные, легкие, «субтильные» хлопья и потому оставшимися чернеть на фоне побелевшей земли, лежит большой луг, владение соседней фермы, тоже абсолютно белый и совершенно гладкий, и на нем не видно ни единого холмика, ни единой впадинки или канавки, несмотря на то, что по нему протекает разделяющий его надвое ручей (параллельно лесной опушке), и на нем же начинается довольно крутой склон холма, находящегося в моих владениях. И вот по этому лугу довольно резво скачут четыре вороных коня, следуя друг за другом вдоль невидимого ручья. Они пробегают луг из конца в конец, двигаясь параллельно зубчатой ограде парка, параллельно берегам прудов, к которым вплотную подступают первые липы, параллельно идущим с запада на восток дорожкам сада, параллельно серому фасаду дома.

Эта картина поражает меня своей строгой, четкой, прозрачной, какой-то хрустально-чистой красотой, без полутонов, теней и оттенков, неким плоскостным изображением, только с использованием черной и белой красок, как на стилизованном японском рисунке, но только плюс ко всему еще и отличающимся чрезвычайной тонкостью, чрезвычайным изяществом исполнения. С того места, где я нахожусь, то есть из выходящего на юг окна моей комнаты-кабинета, стволы деревьев, более или менее прямые, позволяют видеть примерно две трети белой плоской поверхности, разделенной самими этим черными стволами на вертикальные, параллельные друг другу полоски, где бегают туда и обратно вороные кони, нервные, возбужденные видом этого внезапно выпавшего снега, бегают неспешной рысью, чуть «приплясывающей», как сказали бы знатоки, вытянув шеи и высоко подняв точеные головы. Чуть повыше ветви буков и грабов с гладкой корой смешиваются, перепутываются и образуют частую сеть из тонких черных штрихов, что кажутся словно нарисованными тушью очень острым пером или тончайшей кисточкой. Не слышно ни звука: ни самого слабого щебета птиц, ни лая собак, ни мычания коров, — вообще не слышно никаких звуков, издаваемых животными, домашними или дикими, не слышно и звуков, производимых сельскохозяйственными машинами или автомобилями. Лошади тоже движутся совершенно беззвучно и бесшумно. Однако, несмотря на то, что они движутся практически постоянно, движутся размеренным шагом, а если и останавливаются на мгновение, то тотчас же продолжают свой бег в совершенно определенном, предсказуемом направлении, можно подумать, что вся жизнь остановилась, замерла.

Внезапно мне подумалось, что вся эта слишком чистая, слишком неподвижная, отвлеченная от реальности, абстрактная и холодная картина является картиной смерти, изображением и образом смерти, ее символом, словно эти четыре коня, стройных и созданных для скачек (это рысаки, выездкой которых занимается сын фермера), долгое время без передышки прежде тащили небольшой непрочный гроб из эбенового дерева с серебряными петлями, ручками и скобами или призрачную телегу с намалеванным на борту белым крестом, полустертым временем. Множество ночных видений, эпизодов, виденных во сне, вновь пронеслись в моем мозгу, они были кратки, мимолетны, туманны, неясны, разрозненны, бессвязны, но в то же время и в каком-то смысле навязчивы, однообразны, хотя и неуловимы, какое-то время они повторялись с завидным упорством, но затем стали все больше и больше удаляться.

Однажды, — я полагаю, это было у Бернара Дюфура, — во время дружеской вечеринки, на которой присутствовали в основном художники, в том числе немка Сибилла Рупперт, а также Катрин Милле, Жак Анрик, Мартина, быть может, чета Наонов, Дени Рош… Кто-то, должно быть, сам Бернар, принялся утверждать, что классический сон про уборную, слишком загаженную, чтобы я сам решился ею воспользоваться, несмотря на настоятельную нужду, кстати воображаемую, является специфическим мужским кошмаром и что этот сон мог бы стать очень надежным «средством» для того, чтобы отличать мужчин от женщин. Среди присутствующих было как раз равное количество представителей обоих полов, по десятку с каждой «стороны», и краткий опрос общественного мнения, проведенный среди этого «населения» — к несчастью, все же довольно малочисленного для далеко идущих выводов, — легко доказал правоту моего старого приятеля с глазами вечного подростка. Как оказалось, мужчины единодушно признали справедливость его слов, а женщины, хотя и были менее единодушны, все же заявили, что чаще всего их преследует кошмарное видение головокружительно крутой лестницы, на которой кое-где не хватает ступеней и по которой они летят вниз, в пустоту, отчаянно пытаясь ухватиться за поручни или зацепиться ногами за ступени, но безуспешно, а зияющая пустота так и притягивает, засасывает.

Вновь пошел снег, уже более тяжелый, плотный, мокрый, теперь он прилипает к ветвям и стволам деревьев.