Читаем Романески полностью

Среди этой опасной неопределенности главным, преобладающим впечатлением, даже ощущением, является некая относительная уверенность в том, что здесь должно быть огромное количество лошадей с вываливающимися наружу внутренностями, множество жеребцов-производителей с мощной мускулатурой, вперемешку с какими-то боронами, острыми крючьями мясников, лемехами плугов и… обнаженными женщинами с пышными формами, тоже ставшими жертвами какой-то чудовищной бойни. Мне тотчас же, разумеется, приходит в голову мысль о «Смерти Сарданапала», но сцена, разворачивающаяся передо мной и вокруг меня, должна была бы иметь место гораздо позже того краткого мига, что запечатлел и таким образом остановил навечно Делакруа, мига, где все изгибы и округлости желания еще находятся на своих обычных местах, да к тому же и вставлены в добротную раму вкладных страниц под названием «Изящные искусства» в энциклопедическом словаре «Ларусс», завораживавшего меня в детстве. Тогда как здесь то, что громоздится позади, впереди, справа и слева от меня, почти у меня под ногами, представляет собой лишь отвратительные в своей искаженности постыдные тайны анатомии: рассеченные на четыре части диафрагмы и глотки, зияющие отверстия, выпавшие внутренности, продукты выделения.

«Острый граверный резец или тонкое перо», — сказал я. Да, теперь мне кажется, что вязкий, какой-то клейкий мрак и то острое устрашающее оружие являются порождением друг друга, что тонкий нож палача принадлежит тому же чудовищу, которому принадлежит и гнусная, мерзкая плоть, где отдельные части многих тел крепко-накрепко соединены, спаяны, слиты вместе в единое месиво, плоть, заполняющая все вокруг, растекающаяся, расширяющаяся и сметающая на своем пути все преграды. Да, мне кажется, что половые органы жеребцов постоянно превращаются в свою прямую противоположность, то есть в гениталии кобылиц и втягивают в себя орудие преступления. Я пытаюсь преодолеть ужас и отвращение и в конце концов все же достигаю желаемого, а быть может, наоборот, это ужас и отвращение одолевают меня, и я, раздавленный, побежденный ими, решаюсь прикоснуться к тому, что меня так страшит… Я протягиваю руку с растопыренными напряженными пальцами и дотрагиваюсь ладонью до этой чудовищно-отвратительной субстанции… Моему изумлению нет предела: ведь все это сделано из металла, гладкого, сухого, блестящего, но твердого и к тому же холодного как лед. А вообще-то я не удивлен, нет, ведь мне это уже было, разумеется, известно.

Я продвигаюсь вперед неторопливым шагом, беседуя на ходу с каким-то человеком, облаченным в римскую тогу; мы идем по длинной, бесконечной аллее, по обеим сторонам которой разворачиваются огромные роскошные панорамы, созданные чьим-то буйным воображением и воплощенные в бледной бронзе, гладкой, отполированной, несомненно, от многократных прикосновений посетителей. Какой-то неровный, мерцающий свет, который мне так и хочется назвать светом подземного царства, высвечивает контуры сих исполненных невероятного отчаяния, раздражения и ненависти монументальных скульптур и скульптурных групп, и металл на гранях и изломах тускло поблескивает в этом неверном, дрожащем свете. Можно подумать, что мы находимся в парке-музее Фрогнера в Осло и рассматриваем скульптуры Вигелана, озаренные лучами парадоксального «полуночного солнца», хотя это огромное нагромождение тел создает здесь тревожное и неприятное ощущение нехватки воздуха, за которым может последовать удушье.

Однако данное обстоятельство, похоже, ни в малейшей степени не тревожит моего спутника, и он остается по-прежнему безмятежен. Наш разговор, спокойный, неторопливый, выдержанный в хорошем тоне и с соблюдением приличий, к тому же представляющий собой правильный размеренный диалог в соответствии с правилами перипатетической, то есть аристотелевской, философии, вращается вокруг предмета (или темы), для меня — сказать по правде — довольно малопонятного, плохо мной воспринимаемого, и сформулировать этот вопрос можно как нечто вроде: может ли пустота иметь определенную форму? Или еще точнее: каким образом дыра может стать заостренной? Обнаженные мужчины, восседающие на больших мотоциклах с ослепительно блестящими металлическими частями, время от времени попадаются нам навстречу; совершенно бесшумно они проезжают в противоположном направлении по той же прямой дороге, по которой идем мы (как давно?), постоянно обновляющейся, изменяющейся, но, однако, похожей на самое себя «…в соответствии с законом извращенного воображения и порочных фантазий». Мы приветствуем их жестами, свидетельствующими о нашем миролюбии, то есть взмахами то правой, то левой руки, в зависимости от того, с какой стороны от нас они проезжают.

«Словно большие и совершенно невероятные насекомые», — говорит мой спутник все с тем же ученым видом, несколько чопорно и манерно, и замолкает, а я так и остаюсь в неведении, к чему же относится данное сравнение.