Читаем Романески полностью

Бокал был, видимо, наполнен не шампанским, а каким-то иным напитком, так как когда он разбился и последние капли содержимого пролились на белое платье, они оставили на этой белой ткани довольно большое яркое пятно, как раз на уровне лобка и паха. Анжелика в миг своего беззвучного и мягкого падения (никто не услышал ни вскрика, ни шелеста платья) раздвинула ноги и одну из них согнула в колене. Она лежит на спине, тело ее слегка выгнуто влево, так, словно в последнюю секунду она хотела избежать опасной близости с этим осколком стекла, который она, однако, почему-то так и не выпустила из ослабевшей руки. Единственная туфелька, виднеющаяся из-под складок муслина, вся усыпана ярко-синими блестками, причем синева этих блесток сродни синеве вод Тихого океана где-нибудь в открытом море, далеко от берега. Глаза девушки, оставшиеся широко открытыми, совершенно такого же ярко-синего цвета; если внимательно и пристально в них вглядеться, то очень скоро можно испугаться, настолько ужасно они выглядят на фоне этого смертельно-бледного лица с отсутствующим, пустым взглядом. Полные, пухлые губы, от которых кровь отлила точно так же, как от век и щек, чуть приоткрытые, тоже обесцвечены дыханием смерти.

Спустя некоторое время (невозможно даже определить, сколько же секунд и минут прошло в полном оцепенении) картина оживает, в ней начинается какое-то движение, но все происходит чрезвычайно медленно. На глазах у присутствующих, застывших в такой же абсолютной неподвижности, как экспонаты в одной из экспозиций некоего подобия музея Гревена, то есть паноптикума, де Коринт концом трости приподнимает широкую юбку из легкой, воздушной ткани, обнажая сначала вторую ступню, с которой слетела туфелька, затем постепенно оголяет длинные стройные ноги, обтянутые ажурными, очень тонкими белыми чулками, бедра и обнаженную нежную плоть под круглыми подвязками, украшенными крохотными голубыми розочками, и наконец доходит до маленьких кружевных трусиков, испятнанных не отравленным напитком, быть может, и ставшим причиной этого обморока, а ярко-алой кровью, еще влажной, чей «источник» находится в самом низу покрытого золотистым «руном» треугольника, достаточно отчетливо различимого в некоторых местах сквозь дырочки в ажурном рисунке в виде цветочных гирлянд.

Кто-то тихо, вполголоса произносит: «Да вы с ума сошли!» Два молодых офицера вермахта разом делают шаг вперед, чтобы положить конец этой постыдной демонстрации девичьего тела. Однако в тот же миг какой-то человек, намного старше них и одетый в черный мундир (который, как мне представляется, является униформой для служб, обеспечивающих безопасность Рейха), спокойно и уверенно вмешивается в это скандальное дело: коротким и резким взмахом левой руки он делает знак двум офицерам остановиться, в то время как правой он вытаскивает из внешнего кармана своего кителя, но не до конца, а так, чтобы было видно только то, что следует увидеть, какой-то странный предмет, какую-то металлическую пластинку, перечеркнутую красной полосой, в центре которой находится белый круг с ярко выделяющейся на этом фоне черной свастикой. Лейтенанты мгновенно вытягиваются по стойке «смирно» и щелкают каблуками абсолютно синхронно, словно они не люди, а заводные куклы.

Именно этот резкий звук, разорвавший тишину словно грохот выстрела, кажется, и разрушает волшебные чары. И откуда-то издалека во вновь воцарившейся тишине доносится невероятно тоненький и слабый звон, похожий на звон будильника, что будит нас по утрам: театральный звонок извещает об окончании антракта. Восковые фигуры позволяют себе расслабиться и обмякнуть после пережитого напряжения, тела словно сами собой, помимо воли их «хозяев», разворачиваются, держась почти естественно, с еле-еле заметной чопорностью, и каждый из присутствовавших при этой сцене не спеша направляется в зал так, словно он не видел ничего особенного, обмениваясь на ходу со знакомыми какими-то банальностями по поводу Лифаря и Шовире, звезд сегодняшнего представления. Де Коринт незаметно поддерживает Анжелику, которая, подобно Спящей красавице, уже поднялась и даже начинает вновь «обретать краски», то есть возвращаться к жизни. Граф говорит: «Небольшое недомогание… Мы сейчас отправимся домой». Господин в черном улыбается ему. Так вот, сегодня я твердо уверен, что это был Фредерик де Бонкур.