Читаем Романески полностью

У бара зрители о чем-то вполголоса разговаривают, и в воздухе висит приглушенный неясный гул, как в какой-нибудь великосветской гостиной, изредка прерываемый и заглушаемый сухими пощелкиваниями каблуков, тоже чуть приглушенными, словно бы сдерживаемыми, тонких офицерских лакированных сапог, ступающих по мраморным плитам, образующим прихотливый, замысловатый узор. Мое внимание тотчас же привлекает одна пара, привлекает именно самим фактом своего присутствия в этом месте, олицетворяющем собой наше поражение и служащем напоминанием о том, что мы отныне призваны соблюдать величайшую осторожность и осмотрительность и что принуждают нас к этому элементарные правила приличия и здравый смысл. Итак, пару, привлекшую мое внимание, составляли двое: старший офицер «почившей в бозе» французской армии, высокого роста и отменного телосложения, гордо, даже надменно и спесиво возвышающийся над ослепительно-прекрасной юной девушкой в платье из белого муслина, тем более обращавшей на себя внимание своими обнаженными плечами и роскошной рыжей шевелюрой, горевшей ярким пламенем в свете люстр, что она была в этой толпе почти единственной женщиной, за исключением нескольких старых дам из высшего света, вероятнее всего вдов, в темных длинных платьях в виде туник. (Моя сестра, менее смелая, чем я, или менее любопытная, осталась сидеть на нашей далекой галерке.)

Я едва-едва успел узнать Анри де Коринта в этом блестящем полковнике в предписанном уставом мундире цвета хаки, очень элегантного покроя, сшитом явно у хорошего портного и украшенном двумя орденскими планками с тонкими разноцветными ленточками. Спутница де Коринта как раз в эту минуту стояла с бокалом в руке и смотрела на графа снизу вверх, словно пристально изучала его посеребренные виски. Внезапно между мной и графом возникли серо-зеленые мундиры и мгновенно скрыли от моего взора все происходящее, или, как говорят военные, «закрыли мне поле зрения». Именно в этот миг раздался звон разбитого хрустального бокала, разлетевшегося на тысячи крохотных осколков, и затем в фойе воцарилась тишина, абсолютная, полная тишина, словно внезапно оборвалась лента со звуковым сопровождением фильма.

Два стоящих впереди, прямо передо мной, немца медленно отступают в стороны, как-то очень уж осторожно, не издавая при этом ни единого звука, даже не слышно ни шуршания ткани мундира, ни поскрипывания сапог, и я вновь получаю возможность увидеть, что же происходит. Другие мужчины следуют их примеру, отступая назад почти незаметно, для того, чтобы образовать круг, внутри которого находится эта скандальная, непристойная пара. Де Коринт же не двинулся с места, даже не пошевельнулся и все так же продолжает стоять, опираясь левой рукой на свою серебряную трость. Затем он медленно-медленно, с каким-то необъяснимым опозданием переводит взгляд вниз, туда, где у его ног на украшенном мозаикой мраморном полу распростерлась девушка, если судить по внешнему виду, безжизненная и бездыханная.

Осколки стекла поблескивают на полу, между девицей благородного происхождения и ее кавалером, неподвижным, как, впрочем, и все присутствующие. Лишившаяся чувств красавица все еще сжимает белыми, бескровными пальцами правой руки тоненькую ножку хрустального бокала, оставшуюся невредимой, однако вместо самой «чашечки» разбитого бокала на конце ножки я вижу осколок, изогнутый, тонкий и сильно заостренный, словно это какое-то холодное оружие… Хрупкий небольшой прозрачный кинжал, пригодный для того, чтобы пронзать им призраков…

Мой взор скользит выше по руке девушки, и я вижу, что узкое запястье заключено в какой-то очень странный браслет, нечто вроде диска с отверстием в центре, сделанный из какого-то белого металла, быть может, из серебра или платины, но, однако же, гораздо больше похожий не на эти благородные металлы для украшений, а на ту хромированную сталь, из которой делают наручники, кстати, о наручниках заставляет вспомнить и небольшая цепочка, приделанная к браслету. Вторая рука девушки поднята к голове, к рыжим волосам, и чуть согнута в локте. В то время как правая рука обнажена и открыта взорам в своей наготе до плеча, вернее, до подмышки и округлости груди, на левой руке надета длинная белая лайковая перчатка, доходящая почти до подмышки. Вторая перчатка, снятая с руки, несомненно, для того, чтобы взять бокал с вином, исчезла.