Читаем Романески полностью

Модные всезнающие газеты, вроде «Либерасьон» и «Нувель обсерватёр», перед летними отпусками регулярно проводят кампанию по сбору социологических данных на основе анкет о различных сексуальных фантазмах нашего времени. И я задаюсь вопросом, представляет ли какой-либо реальный интерес в данной области это анкетирование, это почти принудительное заполнение опросников. Сексуальные фантазмы постоянно наполняют мою голову, они пронизывают все мое тело с самого детства, но я могу спокойно умереть, так ни разу и не посмотрев им прямо в лицо, то ли из пуританства, то ли из страха, то ли из лености, то ли из простого человеческого самоуважения.

Реальное положение дел на самом деле оказывается прямо противоположным результатам, полученным в ходе письменных или устных опросов, направленных на изучение, так сказать, «прощупывание» общественного мнения; ибо общественное мнение, по своей природе очень рациональное и декларативное, может лишь отражать те ценности, на которые фантазмы не только не обращают внимания и над которыми они смеются, а через которые они стремятся прежде всего переступить. Например, у господина X. спрашивают, какими главными достоинствами должна, по его мнению, обладать молодая девушка. И он отвечает твердо, уверенно, без колебаний и размышлений: чистотой, невинностью… — в то время как в глубине его голубых глаз проносится, чтобы промелькнуть и скрыться, призрак изнасилования и дефлорации, то есть утраты невинности. Но тсс! Тише! Он ведь сам ничего не видел; и если вы расскажете ему о том, что успели заметить в его взоре, он примется бурно протестовать, и вполне искренне. Ибо сам фантазм в определенном смысле невинен.

Фантазм также плохо переносит, когда за ним наблюдают, пусть даже с некоторого расстояния. Если на него указать пальцем, он тотчас же исчезнет, испарится. Он остается плотным, осязаемым, зримым, как это ни парадоксально, в успокоительной и спасительной тени морального порядка. Я слышал, как кое-кто иногда говаривал, что людям испорченным, порочным (мне, вам) был бы совершенно необходим закон, с которым они сосуществовали бы в некоем симбиозе. Остается только узнать, какое из двух явлений — закон или порочность — лежало бы в основе другого? Быть может, закон порождал бы преступное желание в результате вполне естественной тяги к свободе? Или наоборот, развращенный, порочный разум породил бы этот моральный закон, который бы создал и обосновал необходимость «пространства, космоса плотских наслаждений», одновременно запрещая их?

Все еще помнят, наверное, историю того американского цензора, который в годы наивысшего расцвета Голливуда объявил настоящую войну пупкам актрис и столь тщательно следил за тем, чтобы изображение сей непристойной части тела было изъято из фильма, с такой непреклонностью, что этому не переставали удивляться кинематографисты на всех студиях. После смерти этого сурового моралиста у него дома нашли самую сногсшибательную коллекцию фотографий, на которых были запечатлены женские пупки, предмет его единственной страсти. Но, быть может, дело обстояло несколько иначе, чем нам кажется, и он рассматривал эти картинки лишь в качестве своеобразных трофеев в многотрудном деле преследования преступления с целью его искоренения? Быть может, он был весьма далек от того, чтобы мастурбировать, разглядывая эти фотографии, и, глядя на них, он успокаивал и утешал свою душу пуританина мыслями о том, что он таким образом избавил мир от мерзкого, гнусного зла, ведать не ведая того, что это было его собственное зло, то есть что зло заключалось в нем самом.