Читаем Романески полностью

Но вот к этим зловещим завываниям начинают примешиваться новые, прекрасно различимые и легко опознаваемые звуки скрипа и скрежета повозки. И вскоре на повороте показывается и сама телега, движущаяся навстречу скачущему крупной рысью коню де Коринта. Всадник и Манрика в мгновение ока оказываются рядом с такой привычной и обычной для нашей сельской местности повозкой, вид которой, однако же, моментально приводит капитана в необычное волнение и даже смятение, хотя его спутница сначала и не понимает, чем вызваны столь сильные чувства. Перед отбытием из деревни В. капитану де Коринту достаточно подробно описали повозку, вслед которой он устремился вместе с ординарцем, и вот теперь он опознает в движущейся навстречу телеге ту самую повозку, которую он должен был отыскать в лесу: это именно та самая телега для перевозки тяжелых грузов, состоящая из грубо сколоченного кузова, укрепленного на плохо смазанной оси, соединяющей два больших, высоких колеса, телега с намалеванным на толстом переднем борту белым крестом и с впряженной в оглобли серой лошадью с разбросанными кое-где по шкуре темными, почти черными пятнами, лошадью тощей и сонной, что бредет сама по себе, без возницы, низко опустив голову.

Однако телега, которую с видимым усилием влечет за собой эта кляча, абсолютно пуста, в ней нет никакого груза (песка, навоза, тростника, закованной в наручники юной шпионки), и к тому же ее никто не сопровождает. Никакого драгуна поблизости… К тому же капрал Симон должен был бы двигаться в совершенно ином направлении, если он хотел, как ему было приказано, добраться до городка Сюип. Одна-единственная вполне приемлемая идея относительно того, что может послужить объяснением сему феномену, приходит в голову де Коринту, а заодно и мне: предоставленная самой себе в силу неизвестных и необъяснимых причин, старая лошадь возвращается в свое стойло, двигаясь по привычке, машинально, в полудреме. Правда, кое-что еще удивляет капитана: задний борт телеги, откинутый (а не опущенный, как обычно), свисает почти до земли и, покачиваясь в такт ходу усталой лошади, поскрипывает. Старая же кляча, быть может, уже глухая и явно ничего не видящая из-за своих шор, да к тому же и полусонная, при виде всадника не отклонилась в сторону ни на сантиметр, так что капитан, чтобы избежать столкновения, был вынужден свернуть на обочину и пропустить ее.

Разминувшись с телегой, де Коринт чуть придержал коня и обернулся, озадаченный, растерянный, смущенный. На грязном дощатом полу телеги с откинутым бортом он видит маленькую женскую туфельку на высоком каблучке, очень остроносую и изящную. Почти треугольная союзка спереди усыпана крохотными блестками, голубоватыми, отливающими металлическим блеском. Можно подумать, что эту бальную туфельку потеряла или просто сбросила с ноги уставшая от танцев девушка, пожелав прогуляться босиком, чтобы дать ногам отдохнуть. Но де Коринт не находит никаких объяснений, почему в телеге находится столь элегантный аксессуар из гардероба городской барышни. Как он сюда попал? Насколько капитану известно, юная пленница была одета в мужские брюки и в кожаную поношенную куртку, с которыми в гораздо большей степени сочетались бы сапоги, башмаки на деревянной подошве или просто сабо.

Однако здесь мне приходит на память одна старая любительская фотография, пожелтевшая, с обломанными уголками, фотография, сделанная, наверное, всего лишь несколькими месяцами ранее в той до дерзости модернистской, до наглости передовой частной школе в Рейнской области, где моя мать, которой тогда едва исполнилось двадцать, преподавала французский язык как раз перед самой войной. Заведение, о котором она сохранила ностальгически-нежные воспоминания как о совершенно очаровательном уголке, где царил дух свободы и где была открыта широкая дорога всем новым, самым передовым идеям того времени, сокращенно именовалась OSO (Odenwald Schule Oberambach — Оденвальдская школа высшей ступени), и в годы моего детства я постоянно слышал это словечко, но я воспринимал его по-разному, то как «тростник», то как «птичку», то как «на водах», а в те времена «на водах» звучало сладкой музыкой, ибо съездить отдохнуть «на воды» считалось чуть ли не чудом, великим счастьем, по крайней мере в кругах служащих и мелкой буржуазии. Разумеется, мы, в нашем семейном кругу и на нашем собственном иносказательном языке, непонятном непосвященным, подшучивали над мамой, делая вид, что считаем OSO некой вымышленной страной, где были возможны любые чудеса, но где никто никогда в реальности не бывал, сродни другим мифическим странам и городам вроде Эдема, Киферы, Мономотапы, Мариенбада…