Читаем Роман Молодой полностью

Однако брянский князь любил больше всех немного располневшую, но все еще не утратившую привлекательность сорокапятилетнюю Шумку. В отличие от его супруги, оказавшейся бездетной, Шумка, доставшаяся ему от своего предшественника, неожиданно, уже в зрелом возрасте, первый раз забеременела и, наконец, родила рослого здорового мальчика. Княжеского сына назвали Андреем, но поскольку он родился вне брака, князь не мог назвать его своим законным сыном, однако, пренебрегая «наставительными словами» бояр и владыки, усыновил его, «как жалкого сиротку». Это очень уязвило тогда княгиню, она горько плакала в своем уединении, но ни слугам, ни боярыням своих чувств не открыла. Когда же Шумка последовательно родила и дочерей, обиженная женщина пожаловалась на супруга епископу Григорию. Последний был вынужден побеседовать с князем с глазу на глаз и посоветовал ему «не обижать свою добрую супругу и не привечать греховных девиц». Князь Дмитрий согласился со словами владыки и, к радости своей жены, пожил с ней вместе, «как в молодые годы». Но это продолжалось недолго. Вернувшись домой после битвы на Куликовом поле, брянский князь провел первую ночь в объятиях своей любимой Шумки, а княгиню посетил только через несколько дней. Опять последовала жалоба его супруги брянскому и черниговскому епископу, который вновь поучил князя «праведной жизни». Жалобы княгини и нравоучения владыки рассердили Дмитрия Ольгердовича, и он, создавая лишь видимость супружеского мира, тайно продолжал свою прежнюю связь с любовницами, однако пребывал в состоянии беспокойства. Его мучили совесть и чувство вины перед женой и церковью. В довершение ко всему, брянский князь поссорился со своим дядей Кейстутом, ставшим к тому времени великим литовским князем, из-за того, что не захотел участвовать в его военных походах. Еще изначально, когда Кейстут Гедиминович готовился к свержению племянника Ягайло и захвату Вильно, Дмитрий Брянский не поддержал его. Когда к нему в Брянск приехал посланец Кейстута с требованием присоединиться к его войску, Дмитрий Ольгердович решительно и твердо отказался. Он помнил сражение под Любутском, а потом – вынужденное «трубчевское сидение» – и не хотел новых неприятностей. – Там мой славный дядя помирится с Ягайлой, а я окажусь виноватым во всем! Нет, я на такое не пойду! – сказал он гонцу. Разгневанный Кейстут решил наказать своего племянника и объявил о подготовке похода на Брянск. Но Дмитрий Ольгердович не испугался. – Пусть только сунется! – сказал он на очередном боярском совете. – Тогда узнает, что такое осаждать неприступный город! Это ему не жалкий Любутск, а грозный, «бранный» город, названный так мудрыми людьми! И я – не Роман Молодой, страдающий совестью и набожностью, чтобы отдать свой город и удел без всякой борьбы! Если бы он тогда стал защищаться, никто бы его не одолел! Я недавно осмотрел городские стены, глубокие овраги, дремучие леса с болотами и с радостью подумал, что врагу к Брянску не подступиться!

Однако, несмотря на смелые слова и внешнюю беззаботность, князь Дмитрий все же опасался прихода большого литовского войска и не хотел урона своей земле.

Вот почему он отправился на охоту в такое неудобное время, не желая оставаться наедине со своими любопытными и болтливыми боярами, постоянно поднимавшими на обсуждение возможную литовскую угрозу. Охота, как и предполагали, оказалась не особенно добычливой: забили лишь одного лося. И хотя в заповедном лесу очень редко появлялись «злоумышленники» (княжеские лесники внимательно следили за порядком), зверя в это время было мало. Зайцы, правда, иногда перебегали через поляны и пролески, но их не трогали. Безуспешно проблуждав от одной опустевшей медвежьей берлоги до многих других, князь со своими охотниками уже собирался в обратный путь, как вдруг неожиданно прямо на него выскочил огромный лось. – Вот удача! – пробормотал князь и, выхватив из рук престарелого Безсона Коржевича рогатину, бросился вперед.

– Крак! – треснуло древко вонзившегося в тело зверя оружия, и лось, получив смертельный удар, рухнул набок. Еще мгновение – и один из охотников, подбежав к бившемуся в судорогах смерти сохатому, перерезал ему горло. Все было проделано так быстро и ловко, почти бесшумно, что «знатный охотник» Безсон Коржевич не мог не высказать своего восхищения. – Теперь я вижу, что ты, княже, не только великий воин, но и славный охотник! Значит, ратное дело приносит пользу и на охоте!

Польщенный таким славословием от скупого на похвалы, сурового старика, брянский князь весело выходил на лесную дорогу, где стояли охраняемые слугами кони и телеги и, улыбаясь, давал советы своим людям, протащившим через кустарник тушу убитого лося, как погружать добычу на телегу.

В крепость он въехал как победитель и сразу же спросил попавшегося ему на пути начальника стражи Белько Шульговича, «нет ли людей из далекой Литвы».

– Есть! Есть, князь батюшка! – весело ответил тот. – Там, в охотничьем тереме, засел литовский посланец! Он ждет тебя!