Читаем Роковое время полностью

Обед был по-русски длинным и обильным, тем более что Александр Давыдов славился как гастроном и не считал чревоугодие грехом. Огромный, светловолосый, неподвижный (хотя шрам на щеке напоминал о том, что свой чин генерал-майора он выслужил в жарких сражениях), он составлял резкий контраст не только с братьями, но и со своей женой-француженкой, урожденной графиней де Граммон. Прекрасная Аглая была со всеми любезна (и не только с родственниками, как шепнул Якушкину ядовитый Пушкин, прозвавший Давыдова «рогоносцем величавым»), однако вспыльчивая и строптивая жена генерала Раевского терпеть ее не могла. Большой дом был слишком мал для них обеих, поэтому Софья Алексеевна сразу поутру уехала к себе в Бантышку, в двадцати пяти верстах от Каменки. Ее дочери остались в Киеве и не приезжали вовсе: Аленушка была нездорова, зато старшая дочь Аглаи, названная в честь бабушки Екатериной, сидела со всеми за столом. (Ее сестра Адель и брат Володя, новый знакомец Якушкина, обедали во флигеле.) Это была девочка лет четырнадцати, обещавшая стать такою же красавицей, как мать ее. Заметив, что она чем-то сильно смущена и как будто готова уже заплакать, Якушкин в недоумении повернулся к своему соседу – и понял причину: раскрасневшийся Пушкин неотрывно смотрел на Catherine ужасным взором.

– Arrêtez donc de dévisager cette pauvre enfant, vous l'avez confondue par vos regards indiscrets[52], – шепнул Якушкин.

– Tant pis pour elle, – отвечал ему Пушкин, не опуская взгляда. – Je veux punir cette coquette: hier encore, elle me prodiguait des amabilités et maintenant, elle fait la cruelle[53].

– Pensez aux risques que vous courez. Son père vous provoquera en duel, il est impossible de le manquer, vous vous attirerez des ennuis alors que vous êtes déjà en disgrâce[54].

Пушкин расхохотался и наконец-то оставил девочку в покое.

Василий Давыдов сыпал французскими остротами и при этом ободряюще улыбался миловидной, но довольно бледной девушке, сидевшей напротив него. Всезнающий Пушкин пояснил Якушкину, что это воспитанница старухи Давыдовой, сиротка, которую она взяла на воспитание четырех лет от роду. С некоторых пор Василий перестал смотреть на нее как на названую сестру, доказательством чему служит младенец, появившийся на свет две недели назад. Матушка категорически против женитьбы своего младшенького на худородной бесприданнице и не дает своего благословения, хотя отставному полковнику уже сейчас принадлежат без малого три тысячи душ – голодать не придется.

После обеда Сашенька удалилась к себе; Василий проводил ее, бережно поддерживая, и спустился в гостиную на своей половине. Якушкин с Охотниковым присоединились к нему, Пушкин пристроился в креслах рядом со своею новою пассией и ее задремавшим отцом. Давыдов уже хотел пошутить на этот счет, но отвлекся, услышав, как Орлов доказывал что-то Александру Раевскому по-французски:

– Мне дела нет до тех, кто возвышается путем интриг; в конце концов они падут и уже не подымутся, потому что тогда будут нужны чистые люди. Вам не понять меня сейчас, однако настанет день, и вы признаете, что я был прав, признаете всю мою систему. Даже если я сам не доживу до зари того прекрасного дня, о котором мечтаю, моя система не станет менее верной; ей будут следовать те, кто переживет меня.

– Блаженны кроткие, – насмешливо отвечал ему Раевский. – И все же я настаиваю на своем условии.

Они прошли в другой конец комнаты, а трое заговорщиков уселись близ дверей за небольшим овальным столиком, под портретом светлейшего князя Потемкина-Таврического – родного дяди Екатерины Николаевны.