Отчаявшись достучаться до царя через Кочубея, Каразин вынужденно сблизился с графом Воронцовым, который собирался подавать записку о крестьянском вопросе, но обнаружил, что и граф-англоман, и онемеченный Николай Тургенев, помогавший с сочинением записки, ратуют за отмену крепостного права! С превеликим трудом Василию Никаноровичу удалось уговорить их на другой проект – постепенное освобождение от рабства крестьян и дворовых, принадлежащих членам Общества добрых помещиков. Граф Каподистрия представил записку государю, который принял ее милостиво, но всем подписавшим ее было предложено начать первыми и освободить своих рабов… Каразин отказался. Зачем мужикам вольность? Разве смогут они употребить ее во благо? Кто тогда заставит их трудиться? И просвещение им вовсе ни к чему. Разве станут они, подобно своему барину, заниматься агрономией, ставить химические опыты для получения удобрений? Вольность поселян грозит разорением всему государству! Достаточно запретить продавать их иностранцам, разлучать семьи, переселять слишком далеко от родных мест…

Кибитка выехала с Пантелеймоновской на Кирочную улицу и понеслась мимо госпиталей, казарм Преображенского полка, ограды Таврического сада… Каразин жалел теперь, что спросил про пасквиль. Это было неосторожно: о прокламации, подброшенной преображенцам, много толковали в гостиных, однако нижние чины ее, похоже, и не читали – это выяснилось, когда полиция, отчаявшись найти автора, подговорила одного молодого солдата сочинить еще одну, посулив ему двадцать пять рублей. О первой, большой прокламации солдат узнал только от подкупившего его агента, сам же сочинил нечто маловразумительное («Коли хочете вступиться, так скорей, что мы сделали, и вы то делайте, а не хочете вступиться, то Бог с вами»). Трех преображенцев все же заключили в крепость. И одного даже приговорили к смертной казни, но царь его помиловал, и его сослали на каторгу, дав прежде сто ударов плетьми, а двух других дважды прогнали сквозь строй через батальон. Словно в насмешку, по столице стали ходить в списках возмутительные стишки:

Только полный дурак мог поверить, что это сочинил народ! А ведь Каразин сразу после происшествия написал Кочубею, что дворяне, прожившие свое имение, воспитанные в разврате и дурных началах, недовольные службою, готовы присоединиться к солдатам, в которых, после возвращения из Франции, изменился образ мыслей, чтобы найти свое счастие на развалинах благосостояния людей благонамеренных. Такие злодеи превзойдут робеспьеров!

Да что там, еще весной Каразин бил в набат, предупреждая Кочубея, что направление умов стало подобно тому, какое замечали во Франции перед кровавым переворотом. Он посылал министру списки со стихов Дельвига, Баратынского, Кюхельбекера, Пушкина, которые «любители российской словесности», отуманенные масонством, заучивали наизусть.

Каково! И ведь все это пишут, а порою даже печатают, не развратники, заклейменные уже общим мнением, а молодые люди, едва вышедшие из царских училищ! Вот вам пагуба от Лицеев, Библейских обществ, либеральных прожектов!

Кибитка выехала за заставу. На первой почтовой станции в нее впрягли свежую тройку. Зазвенели бубенцы, полозья заскользили по плотному, слежавшемуся снегу; пристав повеселел: часа через три, еще засветло, будем в Шлиссельбурге – и с плеч долой.

<p>Глава седьмая</p>

От Баландина лошади еле тащились, несмотря на хлыст и понукания; колеса тележки увязали в чавкающей «муляке», а с неба еще и сыпался снег, смешанный с дождем. Якушкин ненавидел такую погоду: гнетущая, беспросветная хмарь внушала уныние, зыбкая грязь выматывала силы. Впереди колыхался дормез Орлова, усугубляя ощущение непрочности. Генерал так и не ответил ни да, ни нет на приглашение приехать в Москву, а из разговоров между станциями, когда Охотников уступал Якушкину свое место в карете, Иван вынес довольно противоречивое впечатление. И ехать в Каменку ему тоже не хотелось: он с детства чурался гостиных и шумного общества. Что ему делать среди незнакомых людей? Единственный довод, с помощью которого Охотников смог его уговорить, – там все решится.