Читаем Родина полностью

Звонок телефона, прервавший этот нарядный разбег мечтаний, показался Алексею Никоновичу столь противным, что, сняв трубку, он еле сдержался, чтобы не чертыхнуться. Звонил Пластунов:

— Товарищ Тербенев, вы следите, как устраивают у нас эвакуированных?

— Да, слежу.

— А когда вы последний раз были на стройке бараков?

— Несколько дней назад… Я захожу туда…

— Вы не были там ровно неделю, — холодно уточнил в трубке голос Пластунова.

— Я… не поспеваю, Дмитрий Никитич. Сколько их едет, эвакуированных, прямо-таки не знаешь, как их…

— Нет, мы должны знать, как их принять… и как сделать, чтобы люди, прибывшие к нам, не валялись на земле, а как можно скорее вошли в нормальную жизнь и приступили к работе. Действуйте, а завтра в десять утра доложите нам с Михаилом Васильичем.

Алексей Никонович тяжелой походкой вышел на заводской двор, опустился на потертые подушки старенькой «эмки» и хмуро приказал везти себя к баракам.

— Этакая подлая погода! — ворчал шофер, и через несколько минут Алексею Никоновичу пришлось почувствовать, как много значит для некоторых людей эта подлая погода.

Не успела машина повернуть к строительной площадке, как ее уже заметили. Из-под навеса длинного, сколоченного наспех фанерного сарая выбежали подростки, ребятишки, женщины.

— Начальство едет! — пробасил чей-то простуженный, хриплый голос.

— Начальство приехало!

Из дверей сарая выглянуло множество лиц, и едва машина остановилась, ее окружили плотным кольцом взрослые и дети. Лицо женщины с копной растрепанных волос, напоминающее безумный лик медузы, прижалось к окну.

— Кто это приехал?..

— Я — заместитель директора Лесогорского завода, — с обидчивым достоинством произнес Тербенев, выходя из машины.

— Что-то мы вас здесь не видели! — тут же надерзила растрепанная женщина. — Скоро ли наши муки кончатся… а?

И вся толпа, словно почуяв, что этот плотный розовощекий молодой человек как раз и является ответственным за все происходящее на этой унылой площадке, окружила Тербенева и повлекла за собой. На него смотрели десятки воспаленных глаз. От платков, кепок и пальто, от всех этих как попало закутанных фигур, от каждого их движения пахло какой-то сыростью и еще другими неповторимо-удушливыми запахами несчастья. Голоса были резки и хриплы.

— До каких пор нам на земле валяться!

— Дети болеют! Сами болеем!

— Надоело в сарае этом проклятом!

— Смотрите, начальство: тиф здесь начнется!

— В грязи живем!

— Достраивайте баню для нас, барачных жителей!

— Детишки малые немытые маются!

— Кирпичи когда же привезут?

— А стекло? Где стекло?..

Оглушенный, стиснутый со всех сторон, Алексей Никонович, как во сне, растеряв все мысли и слова, шел к строительной площадке, где возвышались двухэтажные бревенчатые срубы четырех больших бараков.

На широких, еще без перил, лестницах грудами лежали грязные стружки, щепье, опилки. Пахло острой кислотцей свежего дерева, глиной, сыростью. В проемы пустых окон хлестали косые иглы дождя. В нижнем этаже печники клали печи, а в верхнем достилали полы. Всюду сновали женщины и ребята, помогая печникам и плотникам.

Едва Алексей Никонович появился в барачных стенах, как на него опять накинулись. Пожилая, в кое-как повязанной рваной шали женщина с землистым, нервно подергивающимся лицом и та, первая, с безумным лицом медузы, закричали резкими, измученными голосами:

— Вот, сами тоже работаем!

— Мы-то помогаем, а почему материалы задерживают?

— Кирпича не хватает!

— Гвоздей!

— Плахи, балки!

— Где это все, где?

Со всех сторон, смешиваясь со стуками топоров, полетели злые выкрики:

— Зима на носу, а бараки не готовы!

— Нас немцы разбомбили, ограбили!

— Измучились мы!

Вдруг женщина с лицом медузы, подскочив вплотную к Алексею Никоновичу, прохрипела ему прямо в лицо:

— Говорят, какой-то Тербенев всем этим ведает. Покажите нам его! Пусть он сюда заявится… ну-ка!

Алексей Никонович похолодел и, чтобы побороть смущение, начал громко откашливаться.

— Посмотрела бы я на него, на этого Тербенева!

Но тут грозный крик женщины прервали ребячьи голоса и возня в сенях, — несколько малышей подрались и колотили друг дружку чурками и кулаками.

Женщина бросилась защищать своего птенца, и у Алексея Никоновича сразу отлегло от сердца. С озабоченным видом он вышел в следующую дверь и, понемногу убыстряя шаги, скрылся за углом. Он миновал второй и третий барак (оттуда могли слышать эту неприятную сцену) и поднялся на второй этаж четвертого барака, находящегося в некотором отдалении от других. Здесь Алексей Никонович почувствовал себя в относительной безопасности. Не называя своей фамилии, он объявил рабочим, что пришел поинтересоваться состоянием работ и спросить, не требуется ли чего.

Рабочие и будущие жильцы бараков с самой рьяной готовностью и нескрываемой досадой наговорили так много, что Тербеневу приходилось только кивать и повторять:

— Да, да. Приму меры. Непременно выясню. Прикажу доставить.