Читаем Родина полностью

— Наталью Андреевну Лосеву на улице я повстречала, она меня с собой и зазвала, она шла к дочке Татьяне, — та сына родила. Мальчонка такой хороший, Сергеем назвали, в честь отца. А отец-то два денечка дома побыл да и опять на фронт танки повез.

— И до всех-то тебе дело есть, суешься всюду, как дура.

— Да вроде и не суюсь никуда, Алешенька, жизнь достает!.. Уж очень мне людей жалко — у всех горе… Ох, гитлеряки проклятые, отольются им все слезы людские!

Через несколько дней Дарья Семеновна за завтраком озабоченно сообщила сыну:

— О, будет у тебя ба-альшой разговор с женщинами, Алеша.

— Это опять сорока тебе на хвосте принесла? — проворчал Алексей Никонович.

— Глафира Лебедева мне сказала. «Это, говорит, что за напасть такая: в столовке кормят что ни день, то все хуже, каша без единой жириночки, вместо супа бурда какая-то… Собираемся, говорит, к твоему сынку прийти целой, говорит, делегацией!»

— Вот и хорошо, что она тебе об этом выболтала: теперь я знаю и не приму их! — засмеялся Алексей Никонович.

— Ой, да зачем же так-то, Алешенька!.. — испугалась Дарья Семеновна. — Женщины меня нарочно просили словечко перед тобой замолвить, а я, выходит, только хуже для них сделала. Ведь они дело говорят, сынок: при нонешней работе кушать как попало…

— Ты мне просто надоела, мать!.. Всюду суешь свой нос, а я потом отдувайся! Скажи им, что не приму, — и не приму!.. Уж и так меня просто завалили всякими мелочами, осатанело мне все это!..

— Ох, Алеша, не походи ты на отца твоего Никона, говорю тебе. Смиреннее надо жить, Алешенька! С людьми заодно надо, все ведь вместе одним горбом беду избываем, сынок!

— Заныла…

— Вот женю я тебя! — вдруг угрожающе сказала Дарья Семеновна. — Женишься — переменишься, мать глупой кажется, так авось жена умная достанется.

— Мне еще не всякая кандидатура подойдет! — высокомерно произнес Алексей Никонович.

Раздраженный и чем-то уязвленный, он шагал под сентябрьским дождем и вяло отвечал на приветствия встречных. О женитьбе он часто думал, заглядывался на многие миловидные личики, но ни на ком остановиться не мог. Он мечтал о какой-то необыкновенной девушке, красивой, элегантной, умной, которая, к тому же, будет безмерно горда его любовью. «Только у нас, в Лесогорске, таких нет!» — пренебрежительно думал он.

В конце обеденного перерыва секретарша доложила Тербеневу, что сейчас собирается притти к нему целая делегация работниц..

Алексей Никонович сделал грустно-озабоченное лицо.

— Никак не могут принять: у меня совещание.

Делегация работниц не была им принята и на другой день.

На третий день смущенная секретарша доложила:

— Звонит какая-то Челищева Софья, электросварщица…

— Не знаю никакой Челищевой! Что, старая она или молодая?

— Судя по голосу, совсем молоденькая. Она спрашивает: известно ли вам, по какому поводу работницы добиваются беседы с вами?

— Ну, допустим, мне это известно… — буркнул Алексей Никонович.

— Она, знаете, так настойчиво выражается… в газету грозится написать…

— Н-ну… скажите ей, чтобы позвонила завтра в перерыв… Ничего, подождет, пусть дисциплину знает!

Секретарша ушла. Настроение у Алексея Никоновича испортилось.

«Скажите пожалуйста, я, замдиректора, должен заниматься… супами и кашами, слушать требования всяких там девчонок, чорт знает что такое!»

Тербенев уже заранее возненавидел эту электросварщицу Челищеву и готовился проучить ее ледяным приемом. Когда она снова позвонила, он, мстительно усмехнувшись, сказал секретарше:

— Передайте этой Челищевой: пусть придет… пусть!

Но когда Челищева вошла, оказалось, что Алексей Никонович не подготовился к этой встрече, — он увидел миловидную девушку в мужском комбинезоне. Даже эта грубая одежда из бурого брезента не могла скрыть стройности ее тоненькой фигурки.

— Здравствуйте, товарищ Тербенев, — начала девушка, смело устремив на Алексея Никоновича строгие серые глаза. — Я говорю с вами от имени делегации, которую вы не приняли. Минуточку… Простите, не прерывайте, пожалуйста, я изложу кратко. Рабочие и работницы возмущены тем, что после напряженной работы невозможно по-человечески покушать: питание в столовой отвратительное!

— Война!

— Недопустимая отговорка! Так называемая шеф-повариха отвечает всем то же самое: «Война!» — и кормит людей по-свински.

— П-позвольте… — задохнулся Алексей Никонович. — Да вы знаете, с кем вы говорите?

— Знаю. Нас к вам послали, значит вы должны людям помочь! — опять строго возразила девушка в комбинезоне.

Яркий и чистый румянец вспыхнул на ее бледненьких щечках, серые глаза, потемнев, заблестели, тонкое ее личико так похорошело, что Алексей Никонович, против воли, залюбовался ею: «Какая хорошенькая!»

— Хорошо… — почти приветливо промолвил он, — я выясню этот вопрос.

— Выяснять тут нечего, все ясно! — еще жарче зардевшись, резко сказала Соня. — По нашему глубокому убеждению, в столовой продукты воруют. Рабочие об этом в глаза говорят шеф-поварихе. Ее фамилия — Маковкина, назначили ее в столовую вы.