Читаем Роб Рой полностью

— Ошибаетесь, друг мой, я воспитан в пресвитерианской вере, точнее сказать — я диссидент.

— Ежели так, позвольте протянуть вашей чести руку, как собрату, — торжественно проговорил садовник, и лицо его озарилось радостью, какую только могли выразить его суровые черты; и, как будто желая на деле доказать мне свою благосклонность, он извлек из кармана громадную роговую табакерку — муль, как он ее называл, — и с широкой дружеской улыбкой предложил мне понюшку.

Поблагодарив за любезность, я спросил, давно ли он служит в Осбальдистон-Холле.

— Я сражаюсь с дикими зверями Эфеса, — ответил он, подняв глаза на замок, — вот уж добрых двадцать четыре года; это верно, как то, что меня зовут Эндру Ферсервис.[60]

— Но, любезнейший Эндру Ферсервис, если для вашей веры и для вашей воздержанности так оскорбительны обычаи католической церкви и южного гостеприимства, вы, кажется мне, подвергали себя все эти годы напрасным терзаниям; разве вы не могли бы найти службу где-нибудь, где меньше едят и где исповедуется более правильная религия? Вы, я уверен, искусны в своем деле и легко нашли бы для себя более подходящее место.

— Не к лицу мне говорить о своем уменье, — сказал Эндру, с явным самодовольством кинув взгляд вокруг, — но, спору нет, в садоводстве я кое-что смыслю, раз я вырос в приходе Дрипдейли, где выращивают под стеклом брюссельскую капусту и в марте месяце варят суп из парниковой крапивы. По правде говоря, я двадцать с лишним лет в начале каждого месяца собираюсь уходить; но как подходит срок — смотришь, надо что-нибудь сеять, либо косить, либо убирать, — и хочется самому приглядеть за посевом, за косьбой, за уборкой; не заметишь, как год пройдет, — и так вот остаешься из году в год на службе. Я бы сказал наверняка, что уйду в феврале, но я так же твердо говорю это вот уж двадцать четыре года, а сам и до сих пор копаю здесь землю. А кроме того, уж признаюсь по совести вашей чести: ни разу что-то не предложили бедному Эндру лучшего места. Но я был бы очень обязан вашей чести, если бы вы определили меня куда-нибудь, где бы можно было послушать правильную церковную службу и где бы мне дали домик, лужок для коровы, да клочок земли под огород, да жалованья положили бы фунтов десять, не меньше, да где бы не наезжали из города разные мадамы считать поштучно каждое яблоко…

— Браво, Эндру! Вы, я вижу, ищете покровительства, но притом не упускаете случая набить себе цену.

— А чего бы ради стал я упускать случай? — возразил Эндру. — Ведь прождешь до могилы, пока другие оценят тебя по заслугам.

— И вы, я заметил, не дружите с дамами?

— По совести сказать, не дружу. Садовники с ними искони не в ладу, и я тоже — как и самый первый садовник. С ними нам беда: лето ли, зима ли — подавай им во всякое время года абрикосы, груши, сливы; но у нас тут, на мое счастье, нет ни одного осколка от лишнего ребра,[61] — никого, кроме старой ключницы Марты; а ей много ли надо? — только бы не гнали из малинника ребятишек ее сестры, когда они приходят к старухе попить чаю на праздник, да изредка спросить печеных яблок себе на ужин.

— Вы забыли вашу молодую госпожу.

— Какую такую госпожу я позабыл? Не пойму.

— Молодую госпожу, мисс Вернон.

— Ах, эту девчонку Вернон! Надо мною, сударь, она не госпожа. Хорошо, кабы она была госпожа над самой собой; лучше б ей как можно дольше не быть ни над кем госпожой. Уж такая непутевая!

— В самом деле? — сказал я, заинтересованный живее, чем хотел признаться самому себе или показать собеседнику. — Вы, Эндру, знаете, видно, все тайны дома.

— Если и знаю, то умею хранить их, — сказал Эндру, — они не бунтуют у меня в животе, как пивные дрожжи в бочке, будьте спокойны. Мисс Ди, она… Но что мне до того? Не моя забота!

И он с напускным усердием принялся копать землю.

— Что́ вы хотели сказать о мисс Вернон, Эндру? Я друг семьи и хотел бы знать.

— С нею, я боюсь, неладно, — сказал Эндру и, сощурив один глаз, покачал головой с важным и таинственным видом. — Водится за нею кое-что; понимаете, ваша честь?

— Признаться, не совсем, — отвечал я, — но я попросил бы вас, Эндру, объяснить понятней.

С этим словом я сунул в заскорузлую руку садовника крону. Почувствовав прикосновение серебра, Эндру хмуро ухмыльнулся и, слегка кивнув головой, опустил монету в карман своих штанов; потом, отлично понимая, что деньги даны недаром, он выпрямился, оперся обеими руками на лопату и выразил на лице своем торжественность, точно собирался сообщить нечто очень важное.

— В таком случае скажу вам, молодой джентльмен, раз уж вам так нужно это знать, что мисс Вернон…

Не договорив, он так втянул свои впалые щеки, что его скулы и длинный подбородок приобрели сходство с щипцами для орехов, еще раз подмигнул, насупился, покачал головой — и, видимо, решил, что его физиономия дополнила то, чего недосказал язык.

— Боже праведный, — проговорил я, — такая молодая, такая красивая и уже погибла!

— Поистине так. Она, можно сказать, погибла телом и душой; мало того, что она папистка, она, по-моему, еще и…

Но осторожность северянина взяла верх, и он опять замолчал.