Читаем Роб Рой полностью

С этими словами мисс Вернон исчезла, оставив меня в удивлении от ее манеры разговаривать, в которой так чудесно сочетались проницательность, смелость и откровенность. Я не способен дать вам хотя бы слабое представление о ее манере говорить, как ни старался воспроизвести здесь ее слова настолько точно, насколько позволяет мне память. На самом деле в ней чувствовались ненаигранная простота в соединении с врожденной проницательностью и дерзкой прямотой, — и всё это смягчала и делала привлекательным игра лица, самого прелестного, какое только доводилось мне встречать. Разумеется, ее свободное обращение должно было мне показаться странным и необычным, но не следует думать, что молодой человек двадцати двух лет способен был бы осудить красивую восемнадцатилетнюю девушку за то, что она не держала его на почтительном расстоянии. Напротив, я был обрадован и польщен доверием мисс Вернон, невзирая на ее заявление, что она оказала бы такое же доверие первому слушателю, способному ее понять. Со свойственным моему возрасту самомнением, отнюдь не ослабленным долгой жизнью во Франции, я воображал, что мои изящные манеры и красивая наружность (я не сомневался, что обладал ими) должны были завоевать расположение юной красавицы. Таким образом, самое мое тщеславие говорило в пользу мисс Вернон, и я никак не мог сурово осудить ее за откровенность, которую, как полагал я, до некоторой степени оправдывали мои собственные достоинства; а чувство симпатии, естественно вызываемое ее красотой и необычностью положения, еще усиливалось вследствие моего доброго мнения о ее проницательности в выборе друга.

Когда мисс Вернон оставила зал, бутылка стала беспрерывно переходить, или, вернее, перелетать, из рук в руки. Заграничное воспитание внушило мне отвращение к невоздержанности — пороку, слишком распространенному среди моих соотечественников в те времена, как и теперь. Разговоры, которыми приправляются такие оргии, также были мне не по вкусу, а то, что собутыльники состояли между собой в родстве, могло лишь усугубить отвращение. Поэтому я счел за благо при первом же удобном случае выйти в боковую дверь, не зная еще, куда она ведет: мне не хотелось быть свидетелем того, как отец и сыновья предаются постыдному невоздержанию и ведут грубые и отвратительные речи. За мной, разумеется, тотчас погнались, чтоб вернуть меня силой, как дезертира из храма Бахуса. Услышав рев и гиканье и топот тяжелых сапог моих преследователей по винтовой лестнице, по которой я спускался, я понял, что меня перехватят, если я не выйду на чистый воздух. Поэтому я распахнул на лестнице окно, выходившее в старомодный сад, и, так как высота была не больше шести футов, выпрыгнул без колебания и вскоре услышал уже далеко позади крики моих растерявшихся преследователей: «Го-го-го! Да куда же он скрылся?». Я пробежал одну аллею, быстро прошел по другой и, наконец, убедившись, что опасность преследования миновала, умерил шаг и, спокойно прогуливаясь, наслаждался свежим воздухом, вдвойне благодатным после вина, которое я вынужден был выпить, и моего стремительного отступления.

Прогуливаясь, я набрел на садовника, усердно исполнявшего свою вечернюю работу, и, остановившись поглядеть, что он делает, обратился к нему с приветом:

— Добрый вечер, приятель.

— Добрый вечер, добрый вечер, — отозвался садовник, не поднимая глаз, и выговор сразу выдал его шотландское происхождение.

— Прекрасная погода для вашей работы, приятель.

— Жаловаться особенно не приходится, — ответил он с той сдержанной похвалой, с какой обычно садовники и земледельцы отзываются о самой хорошей погоде. Подняв затем голову, чтобы видеть, кто с ним говорит, он почтительно дотронулся до своей шотландской шапочки и сказал:

— Господи помилуй, глазам своим не поверишь, как увидишь в нашем саду в такую позднюю пору шитый золотом джейстикор.[59]

— Шитый золотом… как вы сказали, дружок?

— Ну да, джейстикор. Это значит кафтанчик вроде вашего. У здешних господ другой обычай — им бы скорей распоясаться, чтобы дать побольше места говядине да жирным пуддингам, ну и, разумеется, вину: так тут принято вместо вечернего чтения — по эту сторону границы.

— В вашей стране не повеселишься, приятель, — отвечал я, — нет у вас изобилия, нет и соблазна засиживаться за столом.

— Эх, сэр, не знаете вы Шотландию; за продовольствием дело б не стало — у нас вдосталь самой лучшей рыбы, и мяса, и птицы, уже не говоря о луке, редисе, репе и прочих овощах. Но мы блюдем меру и обычай, мы не позволим себе обжираться; а здесь, что слуги, что господа, — знай набивают брюхо с утра до ночи. Даже в постные дни… Они это называют поститься! Возами везут им по сухопутью морскую рыбу из Хартльпуля, из Сандерленда да прихватят мимоездом форелей, лососины, семги и всего прочего, — самый пост обращается в излишества и мерзость. А все эти гнусные мессы и заутрени — сколько ввели они во грех несчастных обманутых душ!.. Но мне не след так о них говорить, ведь и ваша честь, надо думать, из католиков, как и все они тут?