Читаем Роб Рой полностью

Бодрость, приданная недурным обедом, помогла мне справиться с унынием, незаметно подбиравшимся к моему сердцу, когда я смотрел вокруг на безотрадную местность и думал о сомнительном исходе нашего путешествия. Дорога стала еще более пустынной и дикой, чем та, по которой мы проезжали в первую половину дня. Одинокие убогие хижины — слабый признак обитаемости этих мест — теперь встречались всё реже и реже, и, наконец, когда мы начали подниматься по бесконечному склону поросшей вереском возвышенности, они исчезли вовсе. Теперь мое воображение получало некоторую пищу только тогда, когда какой-нибудь удачный поворот дороги открывал перед нами по левую руку вид на темно-синие горы: хребет их тянулся к северу и северо-западу и манил обещанием страны, быть может такой же дикой, но, конечно, несравненно более занимательной, чем та, где проходил сейчас наш путь. Вершины гор были настолько же дико-причудливы и несхожи между собой, насколько холмы, видневшиеся по правую руку, были скучны и однообразны; и когда я неотрывно глядел в эти альпийские дали, мною овладевало желание исследовать их глубину, хотя бы это сопряжено было с трудами и опасностями. Так жаждет матрос променять невыносимое однообразие затянувшегося штиля на волнения и опасности битвы или бури. Я без конца расспрашивал своего друга, мистера Джарви, о названиях и местоположении этих замечательных гор, но его сведения были ограничены (или он не желал делиться ими).

— Это просто шотландские горы, шотландские горы. Вы вдоволь на них насмотритесь, вдоволь наслушаетесь о них, прежде чем увидите снова глазговский рынок. Не могу я на них глядеть: как взгляну — так побегут у меня по спине мурашки; не от страха, вовсе не от страха, а от скорби за бедных людей, ослепленных, полуголодных, которые там живут. Но довольно об этом; нехорошо говорить о горцах так близко от границы. Многие честные люди из моих знакомых не решились бы заехать так далеко в этот край, не составив наперед завещанья. Матти очень неохотно собирала меня в дорогу, даже разревелась, глупышка. Но женщине плакать так же свойственно, как гусю ходить босиком.

Я попытался затем перевести разговор на личность и биографию человека, к которому мы ехали в гости, но мистер Джарви упорно отклонял мои попытки — может быть из-за присутствия мистера Эндру Ферсервиса, которому угодно было держаться всё время поблизости, так что уши его не могли пропустить ни единого сказанного нами слова, между тем как его язык не упускал ни единого случая дерзко вмешаться в наш разговор. Поэтому мой слуга то и дело получал выговор от мистера Джарви.

— Держитесь сзади и подальше, сэр, как вам подобает, — сказал достойный олдермен, когда Эндру сунулся вперед, чтобы получше расслышать его ответ, на мой вопрос о Кэмпбеле. — Вы так рветесь вперед, что готовы сесть коню на самую шею. Вот никак не желает человек знать свое место! А что касается ваших вопросов, мистер Осбальдистон, теперь, когда этот наглец не может нас услышать, я вам скажу, что в вашей воле спрашивать, а в моей воле отвечать или нет. Хорошего я мало могу сказать о Робине — эх, бедняга Роб! — а дурного я о нем говорить не хочу: помимо того, что он мой родственник, мы сейчас приближаемся к его стране, и за каждым кустом, насколько мне известно, может сидеть один из его молодцов. Послушайте моего совета и помните: чем меньше вы будете говорить о Робе и о том, куда мы с вами едем и зачем, тем вернее мы достигнем успеха в нашем предприятии. Очень возможно, что мы натолкнемся на кого-нибудь из его врагов — их тут по всей округе слишком даже много; и хотя ему пока есть на что шапку надеть, я всё же не сомневаюсь, что в конце концов они одолеют Роба: рано или поздно лисья шкура всегда попадает под нож живодера.

— Я готов, конечно, — отвечал я, — следовать во всем совету опытного человека.

— Отлично, мистер Осбальдистон, отлично: но я должен еще поговорить по-своему с этим болтливым бездельником, потому что дети и дураки выбалтывают на улице всё, что слышали дома у камелька. Послушайте вы, Эндру!.. Как вас там?.. Ферсервис!

Эндру, далеко отставший от нас после последнего выговора, не соизволил услышать зов.

— Эндру, негодяй ты эдакий! — повторил мистер Джарви. — Сюда, сэр, сюда!

— «Сюда, сюда!» — так кличут собак, — сказал Эндру, подъехав с нахмуренным лицом.

— Я тебя проучу, как собаку, бездельник, если ты не будешь слушать, что я тебе говорю. Мы вступили в Горную Страну…

— Это я и сам соображаю, — сказал Эндру.

— Молчи ты, плут, и слушай, что я хочу тебе сказать. Мы вступили теперь в Горную Страну…

— Вы мне это уже сказали, — перебил неисправимый Эндру.

— Я разобью тебе башку, — сказал взбешенный олдермен, приподнявшись в седле, — если ты не придержишь язык!

— Если язык держать за зубами, — ответил Эндру, — изо рта потечет пена.

Видя, что мне пора вмешаться, я властным тоном приказал Эндру замолчать, чтоб не вышло худо для него же.

— Молчу, — сказал Эндру. — Я всегда исполню всякое ваше законное приказание и слова не скажу наперекор. Моя бедная мать говаривала, бывало: