Читаем Роб Рой полностью

Ковром зеленым луг не тешит нас;

И птиц не видно — кроме перелетных;

Не слышно пчел, ни горлиц беззаботных;

Сверкающий и ясный, как янтарь,

Ручей не плещет, где журчал он встарь.

Осеннее утро дышало живительной свежестью, когда мы с Ферсервисом встретились, по уговору, у дома мистера Джарви, неподалеку от гостиницы миссис Флайтер. Эндру привел наших лошадей, и я сразу обратил внимание на его собственного скакуна: как ни жалка была кляча, великодушно пожалованная мистеру Ферсервису его юрисконсультом, клерком Таутхопом, в обмен на кобылу Торнклифа, мой слуга умудрился расстаться с нею и приобрести взамен ее новую, отличавшуюся самой удивительной и совершенной хромотой: она как будто пользовалась для передвижения только тремя ногами, четвертая же у нее болталась в воздухе и отсчитывала такт.

— С чего вы вздумали привести сюда этого одра, сэр? Где лошадь, на которой вы доехали до Глазго? — спросил я с законным раздражением.

— Я ее продал, сэр. Кляча была никудышная; на корму у Лукки Флайтер она бы нажрала больше, чем стоит сама. Я, ваша честь, купил за ваш счет другую. Дешевка — по фунту с ноги; всего четыре фунта. А шпат[195] у нее отойдет, как проскачем милю-другую; знаменитый бегун — зовется Резвый Томми.

— Клянусь спасением души, сэр! — сказал я. — Вы, я вижу, не угомонитесь, пока ваши плечи не изведают резвость моего хлыста. Идите сейчас же и достаньте другого коня, не то вы дорого заплатите за ваши проделки.

Эндру, однако, не сдавался на мои угрозы, утверждая, что ему придется уплатить покупателю гинею отступного, а иначе он не получит назад своего коня. Я чувствовал, что мошенник меня надувает, но, как истый англичанин, готов был уже заплатить ему, сколько он требовал, лишь бы не терять времени, когда на крыльцо вышел мистер Джарви — в плаще с капюшоном, в ботфортах, в пледе, точно приготовился к сибирской зиме, — меж тем как двое конторщиков, под непосредственным руководством Матти, вели под уздцы степенного иноходца, который иногда удостаивался чести нести на своем хребте особу глазговского олдермена. Но прежде чем «взгромоздиться на седло» — выражение, более применимое к мистеру Джарви, нежели к странствующим рыцарям, к которым оно отнесено у Спенсера, — он осведомился о причине спора между мною и моим слугой. Узнав, в чем заключался маневр честного Эндру, он тотчас положил конец спорам, заявив, что если Ферсервис не вернет немедленно трехногого одра его владельцу и не приведет более годную лошадь о четырех ногах, которую сбыл, то он, олдермен, отправит его в тюрьму и взыщет с него половину жалованья.

— Мистер Осбальдистон, — сказал он, — подрядил на службу обоих, и коня и тебя — двух скотов сразу, бессовестный ты негодяй! Смотри, в дороге я буду следить за тобою в оба!

— Штрафовать меня бесполезно, — дерзко ответил Эндру, — у меня нет на уплату штрафа ни медной полушки, — это всё равно, что снять с горца штаны.

— Если не можешь ответить кошельком, ответишь шкурой, — сказал достойный олдермен: — уж я прослежу, чтоб тебе, так или иначе, воздали по заслугам.

Приказанию мистера Джарви Эндру вынужден был подчиниться. Он только процедил сквозь зубы:

— Слишком много господ, слишком много, как сказало поле бороне, когда каждый зубец стал врезаться ему в тело.

Очевидно, он без труда отделался от своего Томми и восстановился в правах собственности на прежнего своего буцефала, потому что через несколько минут он вернулся, успешно совершив обмен; да и впоследствии он ни разу не пожаловался мне, что уплатил из своего кармана неустойку за расторжение сделки.

Мы тронулись в путь; но не успели доехать до конца улицы, где проживал мистер Джарви, как услышали за спиною громкие оклики и прерывистый крик: «Стой, стой!». Мы остановились, и нас нагнали два конторщика мистера Джарви, несшие два доказательства заботы Матти о своем хозяине. Первое выразилось в объемистом шелковом платке, громадном, похожем на парус его шхуны, ходившей по водам Вест-Индии, — мисс Матти настоятельно просила судью намотать этот платок на шею в добавление к прочим оболочкам, что тот и сделал, вняв ходатайству. Второй юнец принес только словесное поручение домоправительницы, и мне показалось, плутишка, выкладывая его, еле сдерживал смех: Матти напоминала хозяину, чтоб он остерегался сырости.

— Ну-ну! глупая девчонка! — ответил мистер Джарви, но добавил, обратившись ко мне: — Это, впрочем, показывает, какое у нее доброе сердце. У такой молоденькой девицы и такое доброе сердце! Матти очень заботлива.

Тут он пришпорил коня, и мы выехали из города без дальнейших задержек.