Читаем Рихард Зорге полностью

Ходзуми стал членом особой исследовательской группы при газете «Асахи». Эта группа занималась изучением дальневосточных проблем и имела доступ ко многим официальным источникам. Вскоре Одзаки заслужил признание и как один из ведущих экспертов по Китаю. Он лучше, чем кто-либо другой, понимал: японская политика по отношению к Китаю имеет чрезвычайно важное значение не только для безопасности Советской России, но и для положения на всем Дальнем Востоке — и поэтому знакомил Рихарда со всеми тонкостями японо-китайских отношений, дополняя те сведения, которые Зорге мог получить в германском посольстве и из других источников.

— Я был бы счастлив открыто назвать вас лучшим своим другом, — признался как-то Рихард. — Может быть, наступит такое время…

Ходзуми в ответ только приложил обе руки к сердцу.

В середине декабря в токийской газете «Джапаниз адвертайзер» появилось объявление о том, что некий любитель-коллекционер желает купить гравюры «укиаэ». Вскоре в редакцию пришел молодой художник: «Такие гравюры могу предложить я». А еще через день художник и коллекционер встретились в кабинете заведующего рекламным отделом газеты. Коллекционер весь погрузился в созерцание гравюр, искусно выполненных в традиционном японском стиле. Потом, оторвавшись от листов, пристально посмотрел на художника:

— Вы не будете возражать, если я заплачу вам не иенами, а долларами?

— Как будет угодно господину.

Коллекционер достал деньги.

— У меня есть сдача, — сказал художник и тоже вынул из кармана долларовую бумажку. Бросил взгляд на номер банкнота. Он был ровно на единицу больше, чем на банкноте коллекционера.

Из кабинета коллекционер — это был Бранко Вукедич — и молодой художник вышли вместе. Знатокам живописи было о чем поговорить…

Так появился в группе «Рамзая» четвертый разведчик — молодой, энергичный и талантливый Иетоку Мияги.

Какие же сведения мог сообщать Рихарду юный живописец? Зорге подобрал и ему роль.

— Ты должен специализироваться исключительно на портретах военных. Самое главное, чтобы тебе особенно хорошо удавались ордена, ленты, аксельбанты.

И Мияги стал признанным мастером по части мундиров, орденов и аксельбантов. А какой самодовольный генерал, день за днем позируя у холста, не развяжет в непривычной обстановке мастерской языка, не сболтнет лишнего? Пусть самую малость. Но — слово от одного, фраза — от другого. Сегодня — генерал гвардейской императорской дивизии, завтра адмирал военно-морского флота, послезавтра офицер генштаба или жандармского управления… Художник Мияги с каждым днем все лучше разбирался в делах японской армии, все больше узнавал о ее планах.

Ручейки информации с разных сторон стекались к Зорге. Факты, факты, факты… Их нужно было собирать, систематизировать, оценивать. Рихард понимал — Центру нужны не разрозненные, подчас — разноречивые сведения. Ему нужен серьезный анализ, точный ответ на задачу со многими неизвестными. И он доискивался этих бесспорных выводов, суть которых была проста: откуда и когда Родина должна ожидать опасного удара?

Доискивался — и составлял лаконичные донесения в Центр. Передавать их было обязанностью пятого члена группы — радиста Бернхарда.

Припав к наушникам, он слушал далекие, слабые, часто прерываемые сигналы, казавшиеся чудесной музыкой. Это были ответы на его радиограммы. Новые задания. И короткие, в два слова, но так ободряющие, приветы Старика: «Молодцы, ребята». «Вами довольны». «Работа отличная».

Но Рихард доволен не был. Сделано очень мало. И как часто важные сведения устаревали, потому что не удавалось своевременно их передать! Тут уж виноват был Бернхард. Преданный и смелый парень, он оказался плохим радистом. Собранный им передатчик был слишком маломощен, часто выходил из строя, к тому же очень громоздок. Как незаметно для японской контрразведки перевозить его с места на место?

Но как бы там ни было, они работали и все ближе проникали к самым истокам важной информации.

Так — два непрерывных года. И вот, наконец, вызов в Москву.

6

Снова, как когда-то невероятно давно, приближаются из глубины коридора ее шаги, шлепают по полу тапочки без задников. И снова радостью и болью перехватывает дыхание.

— Рихард!

Дни закружились, как «чертово колесо» в Парке культуры — так, что дух захватывало от восторга, страха и ветра.

Чтобы больше быть с ним, Катя взяла на заводе отпуск. С умыслом или без умысла она старалась обворожить его Москвой, радостью, любовью.

Есть ли большее счастье, чем жить вот так, ежеминутно чувствуя на себе взгляд этих сияющих глаз?.. Все, что было между той встречей и этой, казалось Рихарду тяжким сном.

Но иногда глаза Кати становились грустными, вопрошающими. И он, внимательнее глядя на ее помолодевшее от любви лицо, видел все же на нем, у губ и у глаз, бороздки морщинок. Их не было прежде. Это следы волнения за него… Нет, ему не казалось, что Катя постарела — любящим так никогда не кажется. Они просто улавливают на родных лицах тени тревог и забот. Однажды Катя не выдержала, спросила:

— Как дальше?

— Отчитался. Работу признали успешной. Наверное, останусь в Москве…