Читаем Риганты. Том 2 полностью

Мэв наклонилась над кроватью и положила ладонь на лоб Шулы. Банни тоже повернулся к матери. Она не умрет, решил он про себя. Это было бы несправедливо. Внутри у него что-то напряглось и задрожало. Горло перехватило, а на глаза навернулись слезы. Пытаясь сдержать их, Банни замер, сжался, не произнося ни звука. А потом еще и зажмурился. Рука Мэв легла на его плечо.

— Сон ей на пользу. Сон лечит, — сказала женщина. — А ты пойдешь со мной. Тебе необходимо поесть и вымыться. У тебя и вши, и блохи, а в моем доме ни тем ни другим места нет. Пошли.

Банни поднялся на дрожащих ногах и последовал за ней в кухню. Дом казался двенадцатилетнему мальчику настоящим дворцом. Он сел за сосновый стол и уставился на чудесное, отливающее золотом дерево. Тетя Мэв поставила перед ним глубокую миску с густым говяжьим супом и положила изрядный ломоть хлеба.

— Не жуй хлеб, — предупредила она. — Зубы у тебя расшатались, не хватало еще, чтобы ты их лишился. Просто обмакивай его в суп.

— Она ведь не умрет? — прошептал Банни.

— Если тебя интересует мое мнение, то нет, — сказала тетя Мэв. — А теперь ешь суп. Только не торопись.

С тех пор как Банни держал во рту что-то похожее на пищу, прошла целая неделя, да и пища была каким-то скрюченным корешком, выкопанным матерью на краю леса. Корень имел горький вкус, и мальчика едва не стошнило. Сейчас желудок заурчал, а когда Банни посмотрел на суп, голова у него закружилась, и к горлу подкатился противный кисловатый комок.

— Держись, — сказала тетя Мэв, тут же оказавшаяся рядом. Она отломила кусочек хлеба и обмакнула его в теплый суп. — Вот. Просто положи в рот и соси.

Банни послушно открыл рот, позволив обращаться с собой, как с ребенком. Вкус мяса растекся по языку, пробуждая голод. Желудок снова заурчал, и мальчик едва не подавился хлебом. Он осторожно прожевал мякиш и проглотил. Вкус показался ему божественным.

— Хорошо, Банни, — прошептала Мэв. — Ты молодец. Возьми еще немного.

Банни сидел неподвижно, уставившись в миску. Она была глиняная, золотисто-коричневая снаружи и покрытая белой эмалью изнутри. Чудесная миска, успел подумать он и почувствовал, что падает. Впрочем, ему было уже все равно. Мэв удержала его, обняв за плечи, и когда мальчик открыл глаза, то обнаружил, к немалому своему удивлению, что по-прежнему сидит за столом. Ему почему-то показалось, что он упал, провалился из этого мира и полетел, кружась, в некую благословенную тьму, где нет ни голода, ни боли. Ни страха. Ничего.

— Извините, — прошептал. — У меня блохи.

Мэв промолчала, но обмакнула еще один кусок хлеба в уже остывший суп и поднесла к его губам. Банни ел и ел, пока не съел все — и суп, и хлеб.

— Думаю, помыться нам сегодня не удастся, — сказала Мэв. — Давай-ка ляжем спать.

Ноги у мальчика подгибались, но женщина помогла ему подняться по лестнице и дойти до маленькой комнаты. Оконные ставни были закрыты, но в щели все же проникали тонкие золотые лучики. Они тянулись прямо к пестрому лоскутному одеялу, покрывавшему одну-единственную кровать у дальней стены. Мэв достала покрывало и еще два толстых одеяла.

— Вылезай из этой одежды.

Женщина взялась за его грязную, прохудившуюся рубашку, и Банни покорно поднял руки. Его короткие клетчатые штаны держались на веревке. Он попробовал развязать узел, но пальцы превратились в неуклюжие обрубки. Мэв мягко отвела его руки и сама сделала все, что надо. Банни шагнул в сторону, слишком усталый, чтобы испытывать стыд из-за того, что оказался голым перед женщиной.

Он сел на белую простыню и только теперь увидел въевшуюся в кожу рук и ног грязь и красные следы блошиных укусов на животе и бедрах.

— Мне надо помыться.

— Потом, Банни. Ложись на подушку. Тебе надо поспать. Вот так, молодец.

Сопротивляться не было сил. Его голова утонула в мягкой и чистой подушке. А потом он почувствовал на себе тепло одеял, заботливо натянутых кем-то на худые плечи.

Мир снова завертелся, и подхваченное этим водоворотом сознание мальчика вскрикнуло от радости.

* * *

Аптекарь Рамус был маленьким человечком. Съежившийся, с круглыми покатыми плечами, он почти никогда не смотрел в глаза своим клиентам. Слушая их просьбы, аптекарь только кивал, а когда посетители умолкали, бормотал неизменное: «Хорошо, да, очень хорошо», — словно делал тем самым комплимент. Двигался он быстро и уверенно, а вес умел определять с необыкновенной точностью. Насыпая порошок или толченые листья в сшитый из муслина мешочек, Рамус очень редко его взвешивал. Время от времени клиент-новичок просил положить отпускаемый продукт" на крошечные латунные весы, и тогда аптекарь кивал, улыбался и говорил: «Хорошо, да, очень хорошо». И весы указывали точный вес в унциях, всегда соответствовавший тому, что требовался покупателю.

Что ж, удивительного здесь было мало, ведь Рамус проработал аптекарем двадцать девять лет. Уметь определять на глаз вес в четверть унции не такое уж большое искусство, чтобы не овладеть им почти за три десятилетия, и, конечно, не причина для гордости.