Я начал чувствовать слабость. Я давно уже ничего не ел. Провел рукой по лицу, чувствуя, что меня всего трясет. И стал ждать, когда вернется чайка.

На плечи мне давило что-то тяжелое. Я посмотрел и увидел у себя на груди постромки. На мне был надет акваланг. Значит, вот для чего я ходил в каюту.

Я закричал.

Сорвал с себя акваланг и бросился вниз, в каюту. Упал на койку. Меня трясло, но в голове вдруг прояснилось. Я закрыл лицо руками.

Глава 17

Все прошло. Рассудок вернулся ко мне, но мне страшно думать о том, как близко к краю бездны я был неделю назад. Я вел себя, как последний неврастеник, и это чуть было не стоило мне жизни. Мне стало стыдно. Она тоже стыдилась бы меня.

Боль утраты не стала меньше, но теперь я смирился с ней и могу вести себя достойно. Вместо того чтобы без конца терзаться как ненормальный по поводу того, что могло бы быть, но чего не будет, стараюсь напоминать себе о том, что у нас все же были те восемь дней, тогда как миллионы людей живут и умирают, так и не испытав, хоть на час, того, что узнали мы.

Мне очень помогло то, что я написал о случившемся. Я хотел увидеть все целиком, и мне это удалось. Мне кажется, теперь я понимаю, что она не могла это сделать. Она была счастлива. До самого конца. А ее гибель — простая случайность. Я в этом уверен.

Я иду в Карибское море тем курсом, которым мы собирались идти с ней. В последнее время постоянно дует небольшой ветерок, так что уже два дня я все время продвигаюсь вперед. После того как я пришел в себя, долгое время стоял штиль и меня продолжало сносить на северо-запад, но я почти все это уже наверстал и продолжаю идти в Юкатанский пролив. В полдень я снял показания приборов и обнаружил, что нахожусь в восьми милях к северо-западу от места ее гибели. Сейчас час дня. Если ветер удержится, я буду проходить там в четыре часа пополудни.

Я не знаю, каков ритуал похорон на море, и на яхте нет Библии, так что я почти ничего не смогу сделать, но я собираюсь опустить что-нибудь в воду, что-нибудь из ее вещей, просто чтобы отметить могилу. Наверное, опущу ее белое платье, мое любимое, привязав к нему груз.

Я только что закрепил руль и вернулся в каюту. Сейчас полчетвертого, ветер хоть и небольшой, но держится. Думаю, я делаю не больше двух узлов, но, по крайней мере, продвигаюсь вперед и больше не страдаю давешней болезнью. Приятно сознавать, что ты в здравом рассудке и совершенно здоров. Правда, я все равно не понимаю, зачем понадобилось отнимать ее у меня, но, наверное, человеку не дано понимать такие вещи. Наверное, он должен просто примириться со всем, что ему уготовано.

Я хотел было взять белое платье, но, перебирая ее вещи, случайно наткнулся на флакончик духов. Они подходят для этого гораздо больше. Не знаю, почему я раньше об этом не подумал. Эти духи связаны с самим ее естеством. У них незнакомое французское название. Я не знаю никого, кто бы еще пользовался такими.

Духи стоят на столике для карт, за которым я пишу. Я вытащил стеклянную пробку и поднес ее на минуту к носу, а когда хотел поставить на место, капля духов упала на карту, что лежит рядом с моей тетрадью. Поразительно, от одной капли заблагоухала вся каюта. Наверное, духи очень дорогие.

Конечно, скорее всего, я буду на расстоянии больше мили от места ее гибели, когда стану спускать духи в воду. Но Шэннон поймет. В навигации такая точность просто недостижима. В конечном счете она основывается на замерах, осуществляемых одним человеком с помощью приборов, созданных другим человеком, а люди — не машины, они никогда не бывают абсолютно точны. Это-то и пугает меня в моих прежних рассуждениях; я, как и Маколи, считал, что, потеряв что-то в океане, можно вернуться и найти это. Он, конечно, был помешанный, да и я сам недалеко от него ушел.

У нее была привычка подойти ко мне сзади, когда я работаю за столиком для карт, и нежно провести кончиками пальцев по моей шее, снизу вверх. Это было ужасно приятно. У меня по всей спине просто мурашки шли. Потом я чувствовал ее запах, прекрасный, чистый запах, навеянный морем и солнцем, смешанный с едва уловимым ароматом духов, оборачивался и видел ее смеющиеся серые глаза, совсем рядом, ведь она была такая высокая, и серебристые волосы, струящиеся по атласным загорелым плечам. Мы смотрели друг другу в глаза, и нас вдруг охватило желание рискованно пошутить и необъяснимое веселье.

«Это нечестно, — шептала она нетвердым голосом. Ее лицо находилось почти на уровне моего. — Ты обманываешь меня».

Так оно всегда и начиналось — с того, что я ощущал нежное прикосновение твоих пальцев у себя на шее и сразу, не успев еще обернуться, чувствовал аромат твоего тела. Помнишь?

Кто я такой, чтобы утверждать, что Маколи, в конце концов, был не прав? Нет, это абсурд. Наука — одно дело, безумие — совсем другое. Маколи был безумен. Но все же…