Читаем Ревизор Империи полностью

— Про жизнь! Про завод наш, про смену, про жизнь нашу от гудка до гудка.

— Про то, как старые мастера над молодыми издеваются.

— Про новые станки! Хозяева думают, машина решает все. Неправда то! Человек при машине главное, от его мастерства и любви к делу машина идет, а не от пара и электрической силы. Пусть снимут про то, как парень из деревни пришел, и в фабричном котле в рабочую кость переварился, как железо в вагранке.

— И про настоящую любовь! — воскликнула девушка. — Такую, что человека к счастью ведет. А что это — взяли и все умерли.

— Когда-нибудь снимут, — ответил Виктор. — А на безрыбье… Схожу пока хоть на упадочную буржуазию посмотрю. Удачи вам!

Взяв билет в кассе, Виктор обнаружил, что времени до начала было еще изрядно. «Заскочу-ка я к Гитлеру, если еще не закрылся. Надо внешность в порядок привести…» Мастер обслужил его быстро, но настолько уболтал, что у Виктора Сергеевича, когда он вышел из цирюльни, совершенно вылетело из головы, куда он собирался. Вместо кино он направился по хозяйству — сначала искать прачку, затем в лавку, чтобы взять, что перекусить на утро, и вспомнил о билете лишь тогда, когда сеанс уже давно начался.

«Ну и ладно», подумал Виктор, «что я, у себя в реальности мыла не насмотрелся?»

Хотя, конечно, он был не совсем прав: мыло восемнадцатого года все же не то, что наше. До тридцатых кино предлагало получить кайф от возможности увидеть на экране живую реальность. Кино тридцатых-пятидесятых показывало, как надо менять реальность и получать от этого кайф. Кино шестидесятых-восьмидесятых призывало думать, как изменить реальность, чтобы все было в кайф. Нынешнее кино приучает наплевать на реальность и получать кайф от просмотра. Но для опоздавшего это значения уже не имеет.

Теперь он готовился отойти ко сну и переваривал новости. Темнело. Со станции долетел гудок, и слышался приглушенный шум товарного состава; внезапно из открытой форточки до Виктора донесся отдаленный выстрел, спустя короткое время — еще два.

«Китайская пиротехника», пришло ему в голову. «Воскресенье. Хотя здесь, скорее всего, своя».

Хлопки не повторялись. Виктор закрыл глаза и повернулся набок; пистолет в расстегнутой кобуре лежал под подушкой, как в виденных в детстве фильмах про гражданскую. В голову лезла всякая ерунда.

«Интересно, почему во второй реальности МГБ так немеряно круто поднялось уже к пятьдесят восьмому? Неужели дело в Хрущеве? А что — вычистил кадры, связанные с Берией, понаставил вместо разведчиков бывших партсекретарей, а кто из старых остался, особо не рыпался… С того и Пеньковского проморгали? А там, во второй, Берия во главе и осталась преемственность. Черт, все равно это тут никак не поможет. И Ковальчука из этой реальности не видно».

Утро трудового понедельника началось с того, что позвонил Брусникин и попросил зайти. Кабинет капитана был в дирекции, в конце коридора первого этажа.

— Виктор Сергеевич, у меня для вас еще одна новость, и не из приятных. Вчера вечером стреляли в инженера Ярчика. Из девятимиллиметрового браунинга.

— Если вы проверяете владельцев девятимиллиметровых браунингов, то я в это время был дома, соседи могут подтвердить.

— Откуда вам известно время?

— Это элементарно, господин капитан. Стрельбу слышала каждая собака в Бежице. Три выстрела. Еще поезд шел. Время не знаю, на часы не смотрел. Оружие было при мне.

— Ну, ваше оружие вне подозрений. На месте происшествия найдены гильзы не от браунинга десятого года, на который вы изволили вчера разориться, а от браунинга третьего года, как у меня.

— Очень интересно.

— А что с Ярчиком, вас почему-то не беспокоит.

— Вы сказали «стреляли», а не «застрелили». Я решил, что его жизнь вне опасности.

— Да, его спас случай. За мгновенье до выстрела он запнулся о камень и упал. Покушавшийся сделал еще два выстрела в его сторону, потом цель заслонили сбежавшиеся люди. Тогда стрелок бросился к железной дороге и успел вскочить на проходящий товарняк. Охрана на мосту прозевала, а пока звонили в Радицу, тот скрылся. Ярчик не получил даже царапины.

— Повезло.

— Ему-то повезло… Нам известно, что вы вчера покупали билет в Общественном собрании, но картину не пошли. Почему?

— Гитлер мозги забил.

— Он может. То-есть, вы забыли, что собрались смотреть картину?

— Да. А при чем тут Ярчик?

— Понимаете, он похож на вас ростом и комплекцией, волосы с сединой. Вчера вечером он был одет в костюм того же цвета и похожего кроя. Стреляли в него, когда он вышел с сеанса в Общественном собрании, со стороны железной дороги, с тридцати шагов, во время прохождения поезда.

— То-есть, вы хотели сказать, что Ярчика приняли за меня?

— Этого нельзя исключать. Скажите, а кто знал, что вы идете на сеанс?

— Билетерша, молодежь на крыльце, люди в фойе. Наконец, могли проследить.

— Парикмахер не знал?

— Нет, он же меня и уболтал. Кстати, там же столбы с фонарями стоят. Если есть словесный портрет… может, я этого человека раньше видел?

— Да. стрелявшего разглядели. Он был в маске Фантомаса.

— Как романтично…